На голых ныне окнах когда-то висели плотные портьеры из зеленого шелка. Большие бордовые снежинки на обоях выцвели до светло-розового цвета, а под подоконниками и в углах комнаты обои покрыты следами брызг, словно оставленных собакой, которая, роняя слюну, шла по следу. Кое-где обои уже отстали и открыли сырую рыхлую штукатурку, держащуюся лишь на честном слове и в некоторых местах отвалившуюся. Наблюдать за неустанным продвижением сырости по стенам, за тем, как сходит краска на потолке и подбираются к разбитому окну побеги винограда, не слишком приятно.
– Ты помнишь эту люстру? – спрашивает Вивьен, глядя на одинокий латунный крюк, свисающий из пышного венка листьев и роз по центру комнаты – потолок весь покрыт лепниной.
Даже для такого большого помещения люстра была чрезмерной – она расцвечивала стены комнаты, собирая свет из окон и разбрасывая его, направляла, перемешивала и отражала лучи, не стесняясь продемонстрировать свое владение законами преломления света. Мама перенесла люстру из еще более объемного зала на первом этаже, в котором, как она обоснованно решила, на люстру никто не обращал внимания – причем произошло это тогда, когда, по словам мамы, в моду вошли бра и торшеры. Мод вообще любила делать громкие заявления.
– Ты не скучаешь по ней? – спрашивает Вивьен и тут же, не дав мне возможности ответить, продолжает:
– Помнишь, как мама разрешила нам лежать здесь, когда мы вдвоем заболели? Я много часов подряд рассматривала люстру, представляя себе, как весь этот искристый свет лечит меня.
– Правда? А мне всегда казалось, что люстра может свалиться мне на голову, – отвечаю я. – Я все время смотрела на крюк, на котором она висела, пытаясь определить, не подается ли он. Утомительное занятие. – Я вздыхаю. – А ты помнишь покрывало из искусственного меха, которое лежало на кровати?
– Да, помню, – кривится она. – Ужасная вещь. Я рада, что ты от него избавилась. Мне всегда казалось, что в нем кишмя кишат вши.
Мама Мод отлично себя чувствовала посреди одежды и хлама, заполонивших комнату. Так что эта спальня – как и весь дом, впрочем – была величественной и убогой одновременно, но от нее исходило также ощущение уюта. Клайв был более педантичным человеком, но он научился не обращать на беспорядок внимания. Вернее, постоянно пребывая на грани важных научных открытий, как он сам всегда говорил, он просто предпочитал закрывать па беспорядок глаза.
Мои родители не раз говорили, что они с первого взгляда поняли, что созданы друг для друга, хотя могло показаться, что они являются полной противоположностью. После того как отец Мод взял перспективного молодого химика по имени Клайв Стоун себе в ученики, между молодыми людьми завязался тайный роман. Когда они поженились, мой дед ушел на пенсию, а поскольку его Жена за много лет до этого умерла от туберкулеза, ничто не мешало ему переехать в Бразилию, где он так любил бывать в годы научной карьеры. Там он и провел остаток жизни, охотясь на редкие виды бабочек и красивых женщин. Клайв перебрался в дом своего тестя, продолжив его дело по изучению мира мотыльков в чердачных, подвальных и внешних помещениях Балбарроу-корта. Иногда мама поддразнивала его – мол, судя по количеству времени, которое он проводит наверху, на самом деле он женился на чердаке, а ее прихватил лишь попутно.
Родители говорили, что их объединило желание сохранить дикую природу, причем это случилось задолго до того, как охрана окружающей среды вошла в моду. Но даже если и так, мне видится, что они пришли к этому желанию с разных сторон. Мама просто обожала природу. Она считала, что необходимо защищать каждое животное и растение, сохраняя чудеса природы для будущих поколений. Она была первооткрывателем в области защиты природы и еще в 30-е годы заявляла: не следует считать, что природа способна позаботиться о себе сама, наоборот, мы должны помогать ей, создавать и беречь естественную среду обитания. Поэтому она немало времени посвящала заботе о принадлежащих нашей семье луговых землях и способна была часы напролет обсуждать с нашими садовниками такие вопросы, как время сенокоса и рассеивания семян или необходимость борьбы с нежелательными травами. Время от времени она возвращалась домой из других уголков страны с тюками сена, содержащего семена новых видов растений, по ее мнению, полезных, таких как дикорастущая морковь или погремок, или же новая разновидность лабазника. Затем, выбрав безветренный день, она расхаживала по лугу, тряся привезенным сеном и рассеивая семена.
