На длинных ресницах Хейзел задрожали слезинки. Она видела своего маленького ангела, которого, согласно только что принятому решению, должна была навсегда потерять. На самом деле она не имела права отнимать ребенка у Алана, превращать этого мальчика в живое напоминание о потерянном возлюбленном.
— Да, за тобой, но все будет иначе.
Ее лицо под опоясывающими голову бинтами выглядело печальным и суровым. Она проиграла и должна была сделать так, чтобы не пострадал также и этот ребенок.
— Вас тоже ранили?! — воскликнул Конни.
— Легко, заживет. А что случилось с твоим другом?
Мальчик рассказал о пожаре, а потом спросил:
— Когда мы сможем уехать?
В его голосе звучало столько надежды и радости, что сердце Хейзел было готово без оглядки раскрыться навстречу, однако когда она заговорила снова, ее тон был полон решимости:
— Ты не поедешь со мной. Тебя заберет твой родной отец — я ему напишу.
Глаза мальчика расширились, и он задал вопрос, поразивший Хейзел:
— Разве вы не вместе?
Она покачала головой.
Конни сжался, но потом распрямил плечи и мужественно произнес:
— Тогда вы, может быть, возьмете Сэма? У него обожжены руки, и он наверняка не сможет работать. К тому же у него нет родителей.
Глаза Хейзел наполнились слезами.
— Конечно, я возьму Сэма. А как же Розмари?
В его лице что-то дрогнуло.
— Я поклялся, что мы не расстанемся. Разве мой отец не согласится, чтобы она жила с нами?
— Я надеюсь на это.
Появилась Лила. Ее руки бессильно висели вдоль тела, а лицо выглядело безжизненным. Казалось, кто-то нанес ей еще один жестокий удар.
Все прояснилось, когда она призналась Хейзел:
— Тот врач, что зашивал твою рану, это
Хейзел помедлила, пытаясь осмыслить услышанное, потом осторожно произнесла:
— Он показался мне неплохим человеком.
— Это правда. Он удивился, увидев меня, сказал, чтобы я ехала домой, дал денег на экипаж. У меня есть возможность вернуться в прежнюю жизнь, и я не знаю, что делать.
— Как ты решишь, так и будет. Я могу взять тебя с собой в Нью-Йорк, Лила, и попытаться помочь, по крайней мере, на первых порах, ибо ты человек, в которого небесполезно вкладывать силы. Однако права ли я? Я много лет строила свою жизнь так, как считала единственно правильным, изо всех сил карабкалась на вершину, которую видела в своих грезах, а в результате осталась одна, без любимого, без семьи.
— У тебя есть сын.
— Я сказала неправду. Это не
— Верно, — медленно произнесла Лила, — мы не имеем права требовать для себя того, что нам не принадлежит.
Когда Джейк вернулся домой и не нашел там мулатки, его охватила паника. Она ушла из больницы ночью; что с ней могло случиться?!
Потом ему показалось, что не хватает некоторых вещей, тех немногих вещей, которые принадлежали Лиле, и у него зародилось зловещее подозрение.
Джейк несколько раз обошел квартиру, убеждая себя в том, что это неправда. Лила не могла уйти! Он вспомнил их встречу в больнице и похолодел. Они случайно увиделись в те минуты, когда Лила уже ушла из его жизни, когда она больше не принадлежала ему.
Он поехал обратно, надеясь застать Хейзел, с которой Лила, по-видимому, была знакома, но ему сказали, что каких-то четверть часа назад женщина покинула больницу. Джейк не знал ни ее адреса, ни кто она такая: ее след растаял, как туман в свете зарождавшегося утра. Тогда он отправился к Унге.
Индианка не могла ответить, где Лила, зато подтвердила его опасения:
— Она ушла, Джейк. Она давно собиралась уйти.
— Почему она это сделала?!
— Этого я не знаю. Это можешь знать только
Конечно, он догадывался, как знал и то, что никогда бы не бросил и не прогнал Лилу. Она сама сделала выбор, тем самым предоставив ему свободу.
Джейк простился с Унгой и пошел по просыпавшейся набережной. Гремели и шлепались в воду якоря, наперебой кричали и переругивались лодочники и матросы. Море было таким, каким оно бывает по утрам: без единой морщинки, без малейшей ряби, гладкое и прозрачное, как зеркало, под безмятежным небом, присыпанным золотисто-розовой пудрой зари.
Было слишком рано для того, чтобы пить, но Джейк чувствовал себя слишком растерянным и усталым. Он не хотел возвращаться в опустевшую квартиру, ему хотелось немного прийти в себя.
Он вошел в один из дешевых кабачков, какие давно не посещал, и опустился на стул. В помещении никого не было, кроме однорукого мужчины, сидевшего за столом в углу перед стаканом виски; очевидно, завсегдатая. Джейк не обратил на него внимания. Едва ли не две трети оставшегося в живых мужского населения страны имело непоправимые увечья. Количество одноногих, одноруких, одноглазых превосходило все мыслимые пределы. И хотя Джейк относил ампутацию к последнему средству лечения ран, он не знал, как бы ему пришлось поступить на войне.
Он отвернулся от однорукого посетителя и забыл о нем.
