Призыв генерала к силовым действиям произвел сильное впечатление на гражданских; все молчали. Генерал понизил голос:
– Я понимаю, что от этого дурно пахнет, но у вас просто не остается иного выбора.
– Нам потребуется двести человек в качестве санитаров и шоферов, – сказал наконец Брэдфорд. – И от тридцати до сорока машин с правительственными номерами. Никто ничего не должен знать.
– Кроме того, нам придется иметь дело с семьями и соседями, как только «санитары» примутся вечером стучать в их дома, – подхватил Беркуист. – Боже мой, вот сукин сын!
– Но что более важно, господин президент, – произнес посол, – и я прошу прощения за свои слова, более важно то, что подобное действие с нашей стороны приведет Парсифаля в состояние паники. Он увидит, что мы предпринимаем, поймет, кого хотим выявить, чтобы добраться до него самого. Он может привести в исполнение свои угрозы, совершить то, о чем даже страшно помыслить.
– Да, я все понимаю. Мы погибнем, если двинемся, и будем беспомощны в том случае, когда останемся на месте.
– Мой план может сработать, – стоял на своем генерал.
– Мог бы, если его провести осторожно и правильно, господин президент, – добавил Брэдфорд.
– Скажите же, ради бога, каким образом?
– Тот, кто станет отчаянно сопротивляться нашим действиям, отказываясь от допроса, скорее всего, окажется человеком, которого мы ищем.
– Или человеком, которому просто есть что скрывать, – мягко добавил Брукс. – Мы живем в тревожное время, господин заместитель государственного секретаря. И, кстати, в городе, где планка, за которой начинается вмешательство в личную жизнь, расположена весьма низко. Вы можете загнать в угол человека, всего-навсего не желающего демонстрировать свое грязное белье: недоброжелательные высказывания о руководстве, непопулярные политические взгляды, любовную интрижку на службе.
Брэдфорд, признавая справедливость мысли политика, решил предложить иной путь.
– Есть еще один подход, на который нам пока не хватило времени. Необходимо проследить все заграничные вояжи. Надо установить местонахождение всех и каждого, работающего на этом этаже, в ту неделю, когда имела место операция на Коста-Брава. Если моя догадка верна… если не ошибаюсь, его там не было. Он был в Мадриде, в Барселоне.
– Наверняка он позаботился о прикрытии, – возразил Хэльярд.
– Даже если так, генерал, ему все равно придется отчитаться за время отсутствия в Вашингтоне. Сколько таких случаев может быть?
– Когда вы сможете приступить? – спросил Беркуист.
– С самого утра…
– Почему же не с ночи? – прервал Брэдфорда генерал.
– Если бы материалы были под рукой, я смог бы начать и сегодня. Но они под замком. Чтобы их получить, надо вызывать сотрудника. В столь поздний час это может вызвать ненужные разговоры. Этого нельзя допустить.
– Даже утром, – вмешался посол, – как вы сможете избежать излишнего постороннего любопытства, удержать все в секрете?
Брэдфорд задумался, опустив голову.
– Допустим, я объясню тому, кто ведет отчетность по командировкам, что изучается вопрос рациональности использования рабочего времени. У нас постоянно кто-то занимается такой чепухой.
– Приемлемо, – согласился Брукс. – Банально и в силу этого вполне приемлемо.
– Совершенно не приемлемо, – откликнулся вдруг президент, разглядывая стену, на которую всего час назад проецировались лица четырех мертвых стратегов. – «Человек на все времена» называют они его. Тот, настоящий[46], был большим ученым, государственным мужем, создателем «Утопии»… одновременно он сжигал еретиков, хотя все почему-то благополучно забывают об этом. «Проклятие неверующим, они не видят того, что открыто моему взору, а я безгрешен»… Если бы мог, то, клянусь, я поступил бы с ним точно так, как толстяк Генри поступил с Томасом Мором. Я отрубил бы Мэттиасу голову и водрузил бы ее в качестве назидания на монумент Джорджа Вашингтона. Еретики – ведь тоже граждане республики, и в силу этого, мой дорогой святой Антоний, они по конституции не могут быть еретиками. Будь он проклят, этот сукин сын.
– Вы догадываетесь, что произойдет в таком случае, господин президент?
