– Мы соревнуемся в беге с часами в Риме, – продолжил Стерн. – Чем меньше людей будет присутствовать при разговоре, тем меньше возникнет вопросов. Безумец или нет? «Не подлежит исправлению» или подлежит?
Стерн открыл дверь и покинул комнату. На лицах обоих оставшихся в помещении стратегов можно было прочесть явное облегчение.
– Вы осознали, – начал Миллер, поворачиваясь на стуле к Даусону, – что впервые за три года в этой комнате прозвучала фраза: «боюсь, что я не смогу вас поддержать»? Не обычное: «я так не считаю» или «я не соглашаюсь», а совсем иное: «я вас не поддерживаю».
– Я не мог поступить иначе, – сказал Даусон. – Дэниел по складу ума статистик. Он видит числа, их доли, уравнения, суммы – все это приводит его к нужным выводам. Он гений и своей статистикой спас сотни жизней. Я же юрист – и вижу прежде всего возможные осложнения, скрытые последствия и побочные результаты. Одна сторона против другой стороны. Прокуроры, впадающие в ярость от того, что закон запрещает им в ходе процесса сопоставлять те или иные факты. По их мнению, это следует позволить. Преступники, возмущенные крошечными ошибками свидетелей, хотя единственный настоящий объект возмущения – это их преступления. Все это прошло перед моими глазами, Пол, и бывают случаи, когда даже самое точное сложение цифр не дает правильного ответа. Ответ содержится в субстанции, которую вы не можете точно определить.
– Как странно. – Психиатр поднял глаза на юриста. – Я хочу сказать о различиях между нами: Дэниел видит цифры, вы – последствия и осложнения, я же – возможные действия, при этом основываясь лишь на маленьких фрагментах, частностях.
– Коробке спичек, например.
– Да, и спичек тоже. Я верю в их значение, убежден в том, что они говорят правду.
– Я тоже верю. Во всяком случае, в то, что они открывают перед нами определенные возможности. И это осложняет ситуацию, «начальник», как сказал бы Огилви. Если реально то, что разум Хейвелока в порядке, то он, следовательно, говорит правду. Девушка, чья виновность была умело сфальсифицирована в одной из наших секретнейших лабораторий, жива и спасается бегством. Ростов в Афинах… наживка, по неизвестной нам причине не схваченная Лубянкой… советский агент в доме № 1600…[26] Сплошные осложнения, доктор. Майкл Хейвелок нам просто необходим, чтобы разгадать эту хитроумно запутанную тайну. То, что произошло, если это произошло, не может не приводить в ужас. – Даусон резко отодвинулся от стола и поднялся на ноги. – Я должен вернуться в свой кабинет. И оставлю записку Стерну на тот случай, если он захочет еще потолковать со мной. Как вы на это смотрите?
– Что?.. О нет, спасибо, – ответил погруженный в свои мысли Миллер. – В пять тридцать я провожу психотерапевтический сеанс в госпитале. Пациент – морской пехотинец, бывший заложником в Тегеране. – Вскинув глаза на Даусона, медик добавил: – Все это так страшно, не правда ли?
– Да, Пол. Очень страшно.
– Мы поступили правильно. Никто из подчиненных Мэттиаса ни при каких обстоятельствах не объявит Михаила Гавличека «не подлежащим исправлению».
– Я знаю. Именно на этом и строился мой расчет.
Стерн, начальник Консульских операций, вышел из кабинета Секции «Л», расположенного на пятом этаже здания государственного департамента США. Он аккуратно закрыл за собой дверь, оставив за ней нерешенную проблему, и почти забыл о ней. Но до этого он тщательно выбирал человека, на которого можно было бы переложить ответственность и который свяжется с Римом при помощи пароля «Двусмысленность», чтобы сообщить о принятом решении. Этот человек входит в близкое окружение Энтони Мэттиаса и пользуется безграничным доверием государственного секретаря. Прежде чем принять решение, он тщательнейшим образом проанализирует все возможные варианты… и, несомненно, сделает это не один.
Дело было доложено четко и ясно. Если Хейвелок в своем уме и говорит правду, значит, он способен нанести огромный ущерб делу, поскольку считает, что его предали. Это так же означает, что в Вашингтоне в совершенно немыслимом месте созрела измена – кризисная ситуация, уже другая, но имеющая отношение к первой. Возникает следующая альтернатива. Объявить ли Хейвелока лицом, «не поддающимся исправлению», и уничтожить до того, как он успеет нанести непоправимый ущерб разведывательным операциям по всей Европе? Или приказ о казни пока отменить в надежде на то, что произойдет нечто, способное примирить этого человека с теми, кто превратил его в невинную жертву?
