— Так вот, господа. Пребывая поначалу в полном недоумении, я — мысленно, разумеется — метался из стороны в сторону, пока, наконец, — Можайский указал на слегка покрасневшего поручика, — не натолкнулся на дельную идею: не без помощи нашего молодого друга. О тех изысканиях, которые мы вместе провели на скорую, так сказать, руку, он, в подходящее время, поведает вам сам, я же сейчас замечу только, что нами были вскрыты некоторые удивительные несообразности в деятельности страхового от огня общества «Неопалимая Пальмира», а заодно и еще кое-какие несуразности. Всё это вместе взятое и навело меня на мысль: по сути, мы имеем дело не с одним преступным замыслом, а, как минимум, с двумя, объединившими свои, да простит меня Бог, «усилия» на благо взаимной выгоды.
Можайский на несколько секунд замолчал, взявшись за стакан. В кабинете, если не считать довольно громкого хода часов, царила полная тишина.
— Первый замысел оказывался до очевидного простым: нажива на страховых мошенничествах. Второй, при первом приближении, настолько очевидным не выглядел: не было финансовой заинтересованности — этого соблазна и основного движущего мотива подавляющего большинства продуманных и тщательно спланированных преступлений. Но, соединенные вместе, первый замысел давал второму отсутствовавший мотив, а второй давал первому… гм… — Можайский запнулся, подыскивая подходящее определение, — дополнительную доходность.
На этот раз не выдержал Инихов:
— Как это? Уж больно вы мудрено выражаетесь, Михаил Юрьевич!
Можайский только вздохнул:
— Так ведь и дело немудрящим назвать невозможно. Уж извините, Сергей Ильич, за многословие, но иначе никак не получается!
Инихов, как до него Чулицкий, сделал примирительно-приглашающий жест, разве что не папиросой, а сигарой. Можайский снова заговорил:
— Итак, представьте, господа, что у вас есть родственник или вообще человек, которому вы желаете лютой погибели. Не потому что он богат, а вы бедны, и не потому что он с вами плох, а вы — натура чувствительная. А просто. Жизнь вот так сложилась. Обстоятельства так выпали. Бывает?
Все переглянулись и… закивали, хотя Любимов и попытался возразить:
— Знаю, знаю, Юрий Михайлович: бывает, и сам хочу кое-кому шею на бок свернуть, аж до зубовного скрежета. Мерзавец, проходимец, каких мало, морду ему уже не раз и не два начистил, а ему хоть бы хны! Продолжает себе свои пакости вытворять: ну, чисто, как с гуся вода. Но ведь не сворачиваю же я ему шею на самом деле! А вы нас уверяете в том, что люди на это способны!
Лицо Можайского, как давеча в случае с шуткой о монастыре, на мгновение посветлело. Даже могло показаться, что глаза князя начали улыбаться по-настоящему: Можайский слушал возражение поручика с явным восхищением! Однако, увы, это восхищение относилось не к логике возражения, а к его молодому, задорному, наивному еще и поэтому естественному темпераменту.
Такое же точно впечатление слова Любимова произвели и на доктора: Михаил Георгиевич заулыбался.
— Это потому, мой юный друг, что вы ни к кому еще не относились с ненавистью тихой, всепоглощающей, унизительной. Вы бьете по лицу и думаете, что это от ненависти.
— А от чего же еще?
— От эмоций. Простых и незамутненных. А ненависть не такова. Ненависть будит не кулаки, а фантазию. В нашем цивилизованном обществе люди, прежде всего, напуганы. Да, да, — Михаил Георгиевич быстро отмел возможные возражения открывшего было рот поручика, — напуганы. В цивилизованном обществе совсем не так просто, как это может показаться на первый взгляд, дать выход своей ненависти, ведь выход этот подразумевает совершение не проступка, за который можно отделаться штрафом или каким-то другим несущественным взысканием, а преступления — тяжкого в глазах закона и потому подразумевающего куда более серьезные последствия. Каторгу, например. Во вы, Николай Вячеславович, готовы пойти на каторгу ради того, чтобы вразумить, наконец, вашего недруга, которому вы дважды, по вашему признанию, набили физиономию?
Поручик задумался, а потом покачал головой:
— Да нет, конечно. Но ведь я и не говорю, что действительно готов свернуть ему шею. Совсем наоборот…
— Именно! — Михаил Георгиевич опять улыбнулся. — Вы не готовы свернуть ему шею по-настоящему. Но сейчас вы к этому не готовы только потому, что молоды и вовсе не питаете… гм… к несчастному…
Услышав эпитет «несчастный», все, не сговариваясь, хихикнули. Только поручик покраснел.
