Возбуждение же мальчишки не сменилось задумчивостью. Наоборот: подбросив несколько раз монетку и не добившись желаемого результата, мальчишка сунул ее в карман с выражением упрямой решительности: мол, все равно заставлю летать, как нужно, дайте только время! Ну, а сейчас — время для другого: дернув Сушкина за рукав пиджака, он требовательно спросил:
— А трешка?
Репортер ухмыльнулся:
— Ты проиграл. Какая трешка?
— Вы обещали!
— Нет, мой милый. А все же дать ее тебе я могу. Но не просто так: давай, рассказывай, с чего бы это нам нужно было выметаться до закрытия? Ефим Карпович решил от нас отделаться?
— Не-а…
Мальчишка на мгновение призадумался, но тут же продолжил:
— Комиссия у нас. Реор… реорга… низацию затеяли. Прибудут сегодня осматриваться. Что да как вынюхивать. По углам шарить. Вон: даже пыль всякую пришлось заранее протереть! — Мальчишка провел пальцем по столу и с явным презрением к результату продемонстрировал поручику и репортеру абсолютно чистую подушечку. — Видите? Кошмар, да и только!
Поручик, пораженный даже не столько неожиданным в устах явно не слишком, как сказали бы ныне, благополучного подростка словом «кошмар», сколько его уж точно необычным для такого подростка выговором — с четким «о» и попыткой грассирования, — с удивлением воззрился на мальчишку. Тот, правильно поняв это удивление, даже обиделся:
— Все так говорят в таких ситуациях. А я что — рыжий?
Поручик моргнул: объяснение показалось ему еще более неожиданным, нежели сами слово и манера его произнесения. Однако он благоразумно не стал выяснять, кто эти все, говорящие «кошмар» вот так и в таких обстоятельствах. Мальчишка же, тем временем, требовательно протянул ладонь, обращаясь к репортеру:
— Гоните трешку!
Сушкин вынул из кармана бумажник и достал из него три рубля.
— Деньги любишь?
— Конечно. А кто их не любит?
— Правильно. — Отдав мальчишке купюру, Сушкин не торопился спрятать бумажник. — А еще что любишь?
Мальчишка задумался, но ненадолго:
— Деньги!
— Сколько?
— Еще трешку!
— И ты работаешь с нами?
— Час!
Сушкин начал демонстративно прятать бумажник в карман.
— Два!
Репортер замедлил неприятное для мальчишки движение:
— Четыре рубля и работаешь столько, сколько нужно!
— Согласен!
Спустя минуту поручик и репортер уже сидели за столом, с головой, как принято выражаться в таких случаях, зарывшись в принесенные ими бумаги и ложившиеся подле них все новые и новые бланки: их приносил — а затем и уносил обратно — летавший по всему помещению Адресного стола и оказавшийся на редкость добросовестным в отношении своих нанимателей мальчишка. Впрочем, полученные им семь рублей с мелочью, которой, вероятно, тоже набралось бы на изрядную сумму, должны были греть его душу и окрылять ему спину.
Дело кипело, но, тем не менее, продвигалось медленно и со скрипом — как в переносном, так и в прямом смыслах. Десятки фамилий и адресов, требовавших сверки не только с «убылыми» и «прибылыми», но и с адресной книгой столицы, задали перцу, а отвратительные перья дешевых, купленных из расчета скудного бюджета, ручек то и дело стукались о чернильницу, выбивая из нее приглушенно-металлический звук, царапались о листки писчей бумаги и — временами — даже рвали ее с неприятным шуршанием.
И все же работа шла. С каждой новой четвертью часа, пробегавшей почти ощутимо, вместе со струившимся из пыльного окна светом, все более и более отускнявшим свет электрический, рядом с поручиком и репортером вырастала стопка завершенных, окончательно, если так можно выразиться, подбитых выписок.
Сделав один-единственный перерыв, поручик и репортер вышли на улицу — курить в помещении Адресного стола запрещалось строго-настрого — и задымили: поручик — папиросой, извлеченной из на удивление дорогого портсигара; репортер — сигарой: тонкой, тоже извлеченной из портсигара, но специального, кожаного, предназначенного как раз для такого рода табачных изделий.
— А картинка-то вырисовывается все более и более любопытная, вам так не кажется, Николай Вячеславович?
— Да уж!
Поручик припомнил последнюю из составленных им «справок» и даже покраснел от удовольствия: его идея обратиться сначала в Адресный стол, а не в Архив, оказалась не только многообещающей, но и верной! Сушкин на лицо был менее возбужден, но и его глаза светились удовлетворенной гордостью: ведь это он, сначала наитием, а потом и рассуждениями, напал на такое неслыханное дело! И что характерно: его не обманули ни врожденное, а с годами репортерской работы еще и более развившееся чувство неправильности — того, что что-то не так, ни умопостроения, основанные, прямо скажем, далеко не всегда на фактах.
— А время-то поджимает! — поручик посмотрел на часы — наручные, со специальной крышечкой, предохраняющей стекло от повреждений: такие часы рекомендовались офицерам вместо «гражданских» на цепочке — и поежился: оттепель оттепелью, но в одном кителе на улице было прохладно.
Репортер посмотрел на свои и удивленно вздернул брови:
— Однако!
— Как бы нас уже не начали выталкивать взашей!
— Тем более поспешим!
