Не предупредит ли, уезжая, Банева отец, чтобы тот не подписывал поручительства, если бы он, Михайло, его попросил? Как обернется все дело, если отец предупредит Банева? Лучше, если они не увидятся… И он не сказал отцу о том, что Банев собирается уезжать. Отец опоздал к Баневу…
Не застав своего приятеля и подосадовав по этому поводу, Василий Дорофеевич строго-настрого приказал его жене, чтобы она передала мужу о его деле, как только тот приедет. Чтобы он ни в каком случае не подписывал Михайле поручительства. Хотя на сердце у него и не было спокойно, но откладывать свой отъезд Василий Дорофеевич не захотел.
Михайло вошел в избу Банева, снял шапку, поклонился хозяину и сказал:
— С делом к тебе, дядя Иван.
— С делом? Хорошо. Как по делу, стало быть, и потолкуем. Сядь-ка.
Михайло сел.
— Ты бы полушубок снял.
— Тороплюсь очень.
— А… Вон как… Торопишься. С каким же делом пожаловал?
— В Москву собираюсь.
— Ну, дело немалое.
И окинув Михайлу подозрительным взглядом, он добавил:
— Прощаться пришел?
Михайло не отвечал.
— А с чем же в Москву собираешься? Будто я не слыхал, чтобы отец рыбный обоз на Москву поднимал, или какая другая причина была.
— Я не по торговому делу.
— А по какому?
— Учиться.
Банев ничего не говорил.
— Дядя Иван, от тебя помога большая нужна. Сам грамоте учен и книги читаешь и не раз меня за усердие хвалил. И обещал, коли случится нужда, в ученом деле помочь.
— Сказывал.
— Вот и подошел срок.
— В чем же тебе от меня будет помога?
— Чтобы идти в Москву, потребен пашпорт, а чтобы его получить, нужно из волости поручительство: что подушную подать будут платить.
— Все это хорошо знаю. А кто за тебя подушный оклад исполнять будет?
— Как и раньше, отец. Для волости в том расписаться надо.
Банев смотрел на Михайлу желтыми внимательными глазами.
— Словно прямее твоему отцу ко мне с той просьбой.
— Отца нет дома, в Архангельск уехал.
— А… Незадача для тебя какая. Обождать-то его не хочешь ли? Почему бы не обождать? А?
— Дядя Иван, отец-то неграмотен. Ты за него всегда расписывался. Так повелось Ежели бы он и был здесь, все одно тебе подписывать.
— Скажи, пожалуйста! Ведь правда! Истинная правда! Делать-то мне что?
Банев встал, прошелся по избе раза два и остановился перед Михайлой.
— Отец твой вчера был у меня, сказывал, что в Город уезжает, и просил, чтобы я пока доглядывал за тобой. Он так и думал, что ты, пока его не будет, уйти постараешься. И сказал, чтобы поручительства тебе я не подписывал. Понял?
Положив ладони между коленями, Михайло побил ими одну о другую. Лицо его было спокойно, он ничуть не удивился.
— Будто не удивлен?
— Нет.
Тогда удивился Банев:
— А есть с чего.
— Я знаю, что отец у тебя, дядя Иван, был, и знаю, о чем должен был с тобой говорить.
Хм! Голова-то на плечах. Откройся-ка.
— Что отец шел — видел, о чем должен был говорить — догадался.
— И после всего этого ко мне пришел?
— Да.
— Почему?
— Потому, что верю тебе, дядя Иван, и знаю — добра мне хочешь.
— Хитрый ты, Михайло, ой, хитрый!
— Это не хитрость. Просто на добро прежде всего считаю, им меряю.
— Смотри-ка! Не ошибешься ли на том в жизни?
— Думаю, что нет.
— Это, значит, я тебе подпишу отпускную. А Василий Дорофеевич об том и просил, чтобы того не делать.
— А ты этого, дядя Иван, не мог бы ему обещать.
— Ну, брат, этак от тебя ничего не утаишь.
— А разве пообещал бы?
— Нет.
— Давно знаю: правду в моем деле видишь.
— Как улещиваешь-то!
— И знаю: перед правдой не отступишь.
— Так, так. Еще меду добавляешь.
Банев остановился перед Михайлой. На лице его изобразилось внезапное и сильное удивление.
— Погоди-ка, погоди. Ты отцу-то вчера сказал, что я уезжаю? А?
— Дядя Иван… Ведь я тогда еще не знал, что отец к тебе пойдет…
— Ага… Вон как. Когда же узнал?
— Когда отец уж пошел к тебе, дядя Иван.
— Ну, другое дело, другое.
Банев рассмеялся:
— Так не хитрый? А? А что обо всем жене моей скажет? Чтобы мне передала? А?
— Догадался… Дядя Иван… Всей моей жизни сейчас решение…
У Банева изменился голос:
— А… Вот… Ну ладно, ладно!
Он тронул Михайлу за плечо:
— Ты ничего. Ты не печалься. Все образуется. Так. На Москве-то как устраивать свое дело будешь?
— В школу поступать буду. Есть там Цыфирная школа, что на Сухаревой башне, и Славяно-греко-латинская академия. В академии науки-то глубже, да недавно новое препятствие к поступлению туда вышло.
— Какое?
— В ту школу был доступ крестьянским детям. А ныне указ вышел — запрет.
— Так. Почет оказан. Это, стало быть, новая власть уже после смерти государя Петра Алексеевича жалует. Да…
Банев подумал:
— Ну вот, скажем, уйдешь ты в Москву. Ладно. А думаешь, отец до Москвы не достигнет?
— Самое трудное дело — это пашпорт да отпускную здесь получить. Все остальное легче.
— Тебе пашпорт, а мне к отцу твоему да и к богу с ответом.
Михайло вздохнул:
— А в хорошем господь не выше ли земного?
Банев улыбнулся:
— Хитрый! Хитрый!
Он снял с гвоздя шубу, надел шапку, кивнул Михайле:
— Эх, беда, беда! Лошадь-то только лишь отложил, а теперь опять закладывай. И отдых бы костям с дороги нужен, не молод. Да вот поди ж ты!
В волостном правлении Банев потребовал книгу для записи поручителей.
