И я вижу всю мамину жизнь – яркими эпизодами, вспышками, как на экране, – станицу, голод, войну, кровь на руках, корявую грушу у забора, молодую бабушку, которую я не видела никогда молодой. Всю страшную мамину жизнь, полную тягот, боли, предательства. И ни капли любви.
И в этот момент я понимаю, как много дано именно мне! Я-то счастливица, меня любят. А главное – я умею любить!
И не веровала она тяжело, агрессивно. Как же ей должно было трудно жить, моей маме, – ведь она была закрыта для всех.
У меня по лицу текли слезы – слезы раскаяния, познания и, наконец, понимания.
– Господи! – покаялась я. – Я даже в храм хожу редко!.
Снова тихий смех.
– А храм – он везде! – ответили мне. – В лесу, в поезде, в твоем доме! Оглянись – храм повсюду! Везде божий дом! Видишь? Как же ты не заметила?
– Господи! – торопливо произнесла я. – А зачем тебе столько религий? Зачем ты нас разделил? Для чего? Разве не проще было бы по-другому – все верили бы только одному богу, одному богу молились? Индуисты, буддисты, мусульмане, католики, протестанты, православные, иудеи?
И тут я увидела радугу, свет, подобный тому, что истекает в солнечный день из витражей католических храмов, – красный, зеленый, синий и желтый. Преломленные лучи солнца, могучий спектр цветов.
– Сколько ты видишь цветов? – раздался голос.
– Я не могу пересчитать – мириады полутонов, миллиарды оттенков всего – синего, фиолетового, зеленого, желтого. Мощнейший спектр, где все распадается, отслаивается, разлетается. Любой цвет искрит полутонами, атомами, молекулами.
– Что мне со всем этим делать? – тихо засмеялся он. – Посмотри, сколько народов! И какие все разные!
И я увидела тысячи фигур, рисунков, орнаментов – индийские, кельтские, северные, африканские, японские, китайские.
– Что мне делать со всем этим? Со всеми вами? Сделать вас одинаковыми? Вы же дополняете друг друга! Все это – большое богатство!
И тут я увидела дерево в пустыне, на котором сидела птица.
– Каждому дереву свое место, свой плод и своя птица, – снова засмеялся он. – Вы же обогащаете друг друга! Как можно всем угодить?
– А почему мы так друг друга не любим? Почему воюем? Почему все время что-то делим?
– А это уже ваша задача! Вам решать – убивать или любить. Я дал вам это богатство – научитесь жить с этим, научитесь ценить. Понимать, наконец! Слышать друг друга!
И я поняла, что мы виноваты сами, и нам надо научиться любить, понимать и принимать друг друга такими, какие мы есть. Все в наших силах, просто мы так невежественны, так глупо воинственны в непонимании и неприятии друг друга. Мы низкие, непросвещенные, узколобые и агрессивные и не умеем ценить свои богатства, культуру, всю свою жизнь.
Мне кажется, когда я вернусь, то смогу все изменить. Только бы не забыть все это! Только бы донести до людей! Рассказать, что у любого, самого маленького, самого малочисленного народа есть своя история, свои обычаи, свои песни и свои сказки! Бесценно все!
И что я еще поняла – нет главной религии. Все люди равны, как равны все религии мира.
И мне снова показалось, что так просто сделать нашу жизнь спокойной и прекрасной.
– Господи, – воскликнула я, – а зачем ты так упростил свои святые книги?
– Это не я. Они же столько раз переписывались! А мои никто не поймет, кроме тех, кто приблизился ко мне. Кто смог пройти через тернии, через страдания, муки – они понимали. А все остальные – им еще предстоит их понять!
Я так на это надеюсь!
И я увидела святых – Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Иоанна Златоуста, Николая Угодника.
– Зачем ты придумал ад и рай? – снова спросила я. – Это же смешно: рай – это белые одежды, прекрасные цветы и деревья, сказочные песнопения. И ад – огонь, костры, сковородки, котлы, острые ножи! Это какие-то детские сказки!
– Ты хочешь увидеть ад? – спросил он. – Ну смотри!
И я увидела темный, очень холодный, синий, почти черный, мрак, бесконечное пространство – оттуда тянуло сыростью и ледяным ветром. И я поняла, что ад – это вечное холодное одиночество. Это – уже невозможность, невозможность что-либо исправить. Ты обречен, если не успел. И главное твое желание здесь, в этом страшном, ледяном сумраке, – хоть на мгновение, на йоту, стать ближе! Но к этому свету уже невозможно попасть. Полное, тотальное, колоссальное одиночество, холод и мрак, пустота. И страшное осознание, что все это уже навсегда!
Исправить, поправить, покаяться можно только в той жизни, в земной. Даже за несколько минут до конца, до смерти, если успеешь раскаяться. Глубокое раскаяние и покаяние – вот в чем спасение. Искреннее раскаяние – его не обманешь!
И последнее – я все получила, все ответы на свои вопросы, я счастлива и говорю:
– Господи! Спасибо тебе! Как же я счастлива! Как я ждала этого! Почему ты раньше не приходил ко мне? Почему не давал мне понять? Я понимаю, что тебе не до меня – у тебя столько дел! А тут я – со своими полудетскими вопросами.
И я снова слышу смех – очень красивый, ласковый смех мудрого и доброго отца.
И он отвечает:
