Все было хорошо, наверное, неделю-другую. Затем он стал пропадать на несколько суток, и мне оставалось только гадать, где он и с кем. Я опять начала сходить с ума. Это продолжалось месяц, пока в конце концов я не нашла номер Марины и не позвонила ей сама, хоть он и запретил мне это делать. Я сказала:
– Мне кажется, кому-то из нас вешают лапшу на уши. Поэтому я хочу напрямую спросить: в каких ты отношениях с Антоном?
Совершенно безмятежным тоном она сообщила мне, что он как раз только что вышел из ее дома. Была полночь. Выяснилось, что они не просто спали вместе. О нет. Они полноценно встречались, начав спать еще в лагере и продолжив по возвращении в Москву. Он говорил ей в точности те же самые слова, что и мне, используя те же самые выражения. Что я неуравновешенная, помешанная на нем истеричка, которая «вцепилась в него когтями, как кошка» и не хочет отпускать. Чтобы удостовериться, что она не придумывает это все, мне пришлось задать ей вопросы, на которые мог ответить только человек, который действительно занимался с ним сексом. И пока она описывала мне, как выглядит его стоящий член и в каких позах и углах квартиры он ее ебал, все клетки моего тела, помнящие его прикосновения, отмирали. Сопоставив даты, я поняла, что в день, когда я хоронила дедушку, в то самое мгновение, когда я лежала над его гробом на рыхлой земле в черном платье и взахлеб рыдала, Антон трахал у себя дома эту Марину. Договорив с ней по телефону, я вернулась домой, легла в постель к бабушке (первый месяц нам было страшно спать порознь в той квартире) и замерла. Все мои вены горели изнутри. В ушах зашумело. Мне казалось, что огромная медуза обожгла меня своими щупальцами и парализовала все тело. Я не могла пошевелиться. Мне просто хотелось, чтобы эта боль закончилась; но она только начиналась.
Это чувство знают лишь те, кто его испытывал. Я лежала, смотрела в потолок и просто пыталась дышать. Все, что она с радостью описала мне по телефону, теперь, в темноте, набросилось на меня фильмом ужасов. Красочные кадры слайдами менялись в моей голове каждый раз, как я моргала. Вот он ебет ее в ванной, вот на столе в гостиной, вот они на полу на кухне, вот она давится его членом на диване, вот царапает ему спину. С каждым кадром новая и новая волна обжигала мою кожу. Я была в аду. Я не могла осознать, понять… Передо мной были все факты, а у меня просто не получалось связать их с человеком, которого я любила и который любил меня.
Хуже всего в таких историях не момент, когда ты узнаешь о чем-то ужасном, а утро на следующий день. Когда просыпаешься и на долю секунды кажется, что все это был просто плохой сон, а потом понимаешь – нет, это была реальность. Мне даже не хотелось звонить и плакаться в трубку друзьям. Я не готова была произнести весь этот пиздец вслух.
Драмы в наших маленьких городах всегда происходили красиво. За одни сутки были разбиты сразу два сердца. Утром я пошла на работу, а когда вышла из здания под конец рабочего дня, мне позвонил мой друг Лис. Решительным тоном он выпалил:
– Привет. Я иду расставаться с Натой.
Натой звали его девушку. Они встречались недолго, и в какой-то момент Лис мне признался, что не испытывает к ней любовных чувств и физического желания, на что я ответила, что тогда лучше расходиться сейчас и не давать девочке лишних надежд.
– Ты была права, так нельзя. Скажу ей как есть, что не люблю ее. Я не могу больше притворяться и не хочу изменять. Я знаю, что причиню ей боль, отчего мне самому будет хуево, поэтому сегодня вечером еду к тебе.
Я замолчала на секунду, а затем выпалила:
– Антон трахает другую бабу. Все это время. Он ебал ее, пока я хоронила деда.
– Я догадывался. В полночь буду у тебя. Я приеду с Кириллом. Я не смогу не напиться, так что он поведет машину.
Когда ребята уже сидели в моей комнате, мне позвонила Ната. Мы общались с ней до этого всего пару раз, но она знала, что я единственная подруга Лиса, которая может оказать на него влияние и с которой он никогда не спал. Она кричала в трубку, как раненое животное. Я не могла это слушать, у меня разрывалось сердце. В моей квартире был человек, от которого зависело ее счастье, но я не могла сделать так, чтобы он ее любил. Чтобы ей стало хоть как-то легче, я рассказала, что произошло со мной. Странная человеческая природа. Я не знаю, почему нам становится лучше, когда мы видим, что кому-то еще хуевее, чем нам, но фактор «все могло быть и хуже» действительно сработал. Она перестала рыдать и тихо переспросила:
– Как ты это делаешь? Почему ты не плачешь?
– Потому что ты плачешь… – Я тушу о ступеньку пятую сигарету и возвращаюсь обратно домой.
