– Об этой теме знают все вокруг, и вечером реально очередь выстраивается, бывают даже драки. Правильное время для этих дел фактически в любой стране мира – это около девяти часов. Первый раз подъехали сюда, тоже, знаешь, много чего объехали, все посмотрели, ничего не нашли. Такие уже, ладно, давай последний – и домой. Открываем – два ящика хурмы, два ящика бананов, это как раз под Новый год было.
Мы гуляли с час и наконец дошли до его любимого бара при книжном магазине. Мы, конечно, забежали и в сам книжный. Среди стопок книг, поверх всех остальных, лежала книга Ромы. Продавщица приветливо кивнула ему. Интересно, что это за чувство – зайти в магазин и увидеть там свою книгу?
Когда мы зашли в кафе, Рома по привычке кинул взгляд по углам в поиске камер. Мы сели разговаривать дальше. Ромка заказал нам вина. Не с каждым можно выпить вина днем в удовольствие. Наша встреча была для меня настоящим праздником, но все же мы виделись с ним впервые, и я испытывала определенную неловкость. На тот момент это был единственный человек из ныне живущих, чьи тексты я не просто читала, но и уважала до глубины души. Мы говорили о многом, а потом речь зашла о заработке. Забавно, но, когда говоришь людям о своей «Жизни в дороге», большинство представляют себе утопическую картину. Чувак по мечте живет, думают они, не задаваясь вопросом о том, чего эта мечта стоит. Я уже тогда хорошо знала, что у всего есть своя темная сторона, и именно о ней мне хотелось расспросить Рому больше. У нас был долгий разговор. Я сохраню здесь только последнюю его часть.
– Как у вас было с работой в Штатах? Возможно было устроиться кем-то?
– Возможно, конечно. В Штатах возможно все. Это зависит от знания английского, от амбициозности вообще, от желания общаться с америкосами. Надо понимать, что до этого я три месяца ехал на машине, которая ломалась каждые 300 километров; я чинил ее жвачкой, и всю дорогу мы просили у американцев денег, попрошайничали на бензин, потому что у нас не было уже денег, чтобы доехать обратно до Аляски. Словом, работать не хотелось ни на тех, ни на других по разным причинам. Работа на дядю – это всегда прогибание. Ты должен быть polite с ним, ты должен играть в хорошего подчиненного, он должен играть в хорошего босса. Он должен тебя дрючить, ты должен прогибаться. Вот эта игра, а это всего лишь игра, не более, это лицемерие, оно меня душит по жизни. Поэтому я и сейчас никем не работаю. Хуйней занимаюсь просто, и непонятно, каким образом деньги ко мне приходят. Каким-то чудом еще приходят. Но в один прекрасный момент, наверное, перестанут. Вот, а там, в Штатах, выбора особого и не было. Можно было торговать наркотой, но это было уже слишком… Не с моральной точки зрения, здесь она меня не волновала, просто это был слишком рискованный бизнес. Это большие деньги, но уровень риска тоже большой. А можно было воровать в магазинах, и мы делали это четко, грамотно, в команде. Глупили иногда. Но тогда тьфу-тьфу-тьфу, нас проносило, и никто не поймал ни разу. В один момент мы просто уже реально стали перегибать.
Дальше он рассказал мне обо всех нюансах того «заработка». Это было очень интересно.
– Вы за этот период в два с половиной года как-то еще работали?
– Работали. Везде работали. В Китае в рекламе снимался… В Эквадоре в отеле сайты лепил для всех подряд…
– То есть вы не все время что-то пиздили?
– Да нет. Пиздили мы только в Нью-Йорке. Это был такой период…
– Ну, вы этим заработали и поехали дальше?
– «Заработали, поехали дальше…» Жесткое время это было, понимаешь? Самое страшное во всей этой штуке не факт того, что ты воруешь, не факт того, что ты переходишь черту. Все эти моральные перетягивания одеяла – это только вершина айсберга. Потом эта хуйня остается с тобой, ты на всю жизнь остаешься этим чуваком, который смотрит в магазинах на камеры, всю жизнь ты как бы чувствуешь себя за рамками, всю жизнь вынужден недоговаривать, и спустя время это становится ношей.
– Почему ты должен недоговаривать?
– Ой, давай не будем начинать тему, что «мы никому ничего не должны»… Бывают разные люди, бывают разные цели. Мало ли чем я захочу заниматься. Вдруг я захочу стать президентом? Эта хуйня выйдет мне боком. У людей бывают разные моральные принципы, и они не могут в одночасье с ними расстаться. Это не значит, что эти люди плохие, это значит, что они просто другие. Но они не в силах тебя принять, не в силах принять твою подлинную сущность, не в силах принять, что когда-то ты делал вот так. И тогда вам становится не по пути. Я не хочу сказать, что это мне мешает в жизни. Нет, не мешает. Тем не менее это всегда такая штука, которая стоит у тебя за левым плечом, и ты должен с ней считаться. Вот я, например, заснял видос, как приходил в мечети Ирана в женскую часть, переодевшись в женщину. Если я сейчас расскажу об этом какому-то чуваку из Афганистана: «Знаешь, чувак, был у меня по молодости такой fail. Что со мной сделать!» – ну, он возьмет нож и воткнет в меня, понимаешь! То есть фильтровать базар как бы надо.
