Шон Алоис О'Мара прошел под невысокой стеной, окружавшей маленькую церквушку. Он нетвердо перешагнул через ограду и, пересекая небольшое кладбище, направился к тиссовой роще.
Было жарко. Безжалостно палило солнце, не было ни ветерка. О'Мара споткнулся о невысокое надгробие, выругался; увидел через плечо невысокую фигуру кюре, его выцветшую, изношенную, засаленную сутану, худое бледное лицо. И начал смеяться. Он смеялся над священником. Затем запел непристойную песню на бретонском наречии. Кюре пожал плечами и исчез в прохладной темноте церкви. О'Мара услышал, как затихают его шаги. Стук изношенных туфель по каменным плитам показался ему почему-то необычным.
Он был полупьян. Впрочем, он всегда был полупьян — в лучшем случае. Пинты и галлоны спиртного — дешевого пива, бразильского рома, «настоящего» коньяка, который на самом деле был натуральным подкрашенным этиловым спиртом, — умертвили в нем все человеческие процессы. Галлоны суррогатного вина, подкрашенного и с дешевыми добавками, наполнили его вены отравой, налили зрачки желтизной, сделали мышцы дряблыми.
О'Мара был высоким и крупным мужчиной. Когда-то он выглядел как породистый бык — хорошо ухоженный, яростный и прекрасный бык. Теперь кожа под его голубыми глазами увяла и оттянулась мешками, когда-то свежее лицо приобрело сероватый оттенок пьяницы третьей стадии. Светлые блестящие волосы, спадавшие волнами от высокого лба и вызывавшие зависть у большинства женщин, были сейчас сальными и грязными.
Он перешагнул через низкую ограду на дальнем конце кладбища. Здесь не было тени. Солнце безжалостно жгло его обнаженную голову, коричневую и грязную кожу на шее.
Он был одет в голубые вельветовые штаны, мешковатые вверху и узкие около разбитых туфель. Носков не было. Когда он шел, штанины задирались и можно было видеть его грязные лодыжки. Его широкая загорелая грудь выпирала через открытый ворот некогда голубой, заскорузлой от пота и грязи рубашки.
Он вошел в тиссовую рощицу. Прохладная темная квадратная площадка, ограниченная густыми, развесистыми тиссами, была похожа на ледяной ящик. «Вне ее жарко, как в аду, — думал он. — Здесь же, в роще, холодно, как в могиле».
Он споткнулся о корень, упал; он слишком устал, чтобы подняться. Так и лежал, бормоча, жалея себя. Последняя здоровая частичка его мозга говорила: это третья стадия — жалость к себе, слабость, тошнота, дрожь в левой руке и ноге, чувство приближающегося паралича ночью, невозможность что-либо вспомнить.
О'Мара подумал: «Ты мог бы сыграть в эту игру достаточно хорошо. Мог бы пустить в ход все средства. Выпивка была явно переоценена как способ времяпрепровождения».
«Пока последняя частица твоего мозга еще работает, ты в порядке» — так говорил Куэйл. Куэйл говорил, что с ним все будет в порядке, потому что он был О'Мара, который мог делать все, всегда выйти сухим из воды.
Он думал: «Черт побери Куэйла». Куэйл всегда знал все. Все тайны их прошлой работы. Он был тем человеком, который всегда знал, на что ты способен, а на что нет.
О'Мара лежал на влажной земле, проклиная Куэйла, подбирая самые ужасные и неприличные выражения.
Иногда он забывал кое-что. Это было чудесно. Ему было бы совсем хорошо, если бы он забыл, где спрятал корамин и шприц с героином. Это было бы очень хорошо.
Он начал читать стихи. Если могу вспомнить стихи, все в порядке. Это значит, что мозги еще работают — более или менее. Затем он решился подумать о себе логически. Он был О'Мара, хотя это был факт, важный только для него самого. Он был Шон Алоис О'Мара, который родился и воспитывался в графстве Кларэ. Он умел играть на пианино, и ездить верхом. Был хорошим спортсменом, мог ходить на яхте, говорил на четырех языках.
Теперь он Филиппе Гареннс. Не слишком хороший Филиппе. Грязный, вечно пьяный бродяга, который работает на Воланона в «Гараже Воланона» по другую сторону устья реки. Через минуту он встанет и выйдет из рощицы, затем поднимется на холм и посмотрит на залитый солнцем залив. И там, на другой стороне, будут видны дома рыбаков, деревенский отель, вечно пустой, и кинотеатр, разрушенный немцами. А справа, около бухты, где причалены лодки, будут «Гараж Воланона» и «Кафе Воланона» рядом с ним. И вшивый Воланон будет стоять у двери кафе, куря свою изогнутую трубку, наполненную рядовым «Кейпорелл», размышляя, куда же делся никчемный, пьяный Филиппе… Черт побери Воланона… к черту! Вместе с «Кафе Воланона»… вечное проклятье «Гаражу Воланона»!
Он поднялся, поднялся очень медленно. Затем постоял в прохладной роще, думая о дергающей боли в левой руке.
Боль уходила и обычно возвращалась. Скоро, очень скоро. Но это будет уже не сегодня. Она возвратится завтра. Она всегда возвращалась на следующий день.
