Было ошибкой прийти сюда. Я открываю заднюю дверь, переступаю порог. Нога попадает в знакомую ямку в деревянной половице. На кухне пахнет свечным воском. Слух улавливает слабые щелчки: это потрескивают угольки в камине, находящемся в другом конце дома.
Леви один, Алисы Уивер с ним нет. Я слышала, как она заливалась на вечеринке веселым смехом, когда другие кружили вокруг невесты, прикасаясь завистливыми пальцами к ткани ее платья – наряда, в который облачались многие женщины общины в день своей свадьбы. Это платье, по их словам, уже давно потеряло былую белизну, приобрело желтоватый оттенок яичной сокрлупы, а его подол – в пятнах, не желающих отстирываться.
Алиса Уивер наслаждалась всеобщим восхищением, вдыхала его полной грудью, словно оно изначально предназначалось только ей. А ведь это не так! Это мной должны были восхищаться!
Я проскальзываю в дом Леви холодной осенней тенью; в горле клокочут слова, готовые выплеснуться наружу и обжечь язвительным ядом. Но стоит двери захлопнуться, и до меня доносятся неверные шаги по деревянному полу. А еще – затрудненное, неровное дыхание. Он слишком много выпил на свадьбе.
– Леви? – выговариваю я в темноту его имя.
Миг – и он оказывается передо мной, обдавая алкогольными парами. Рука Леви хватает мой локоть; ногти впиваются в кожу. Он ведет себя грубее, чем обычно.
– Пошли со мной, – бормочет мне на ухо его заплетающийся язык.
И я чувствую, как обмякает мое тело; странная уступчивость делает его покорным, неспособным сопротивляться прикосновениям Леви. Хотя разум активно бунтует, требует оттолкнуть его и урезонить. Но вместо этого я позволяю увести себя по лестнице наверх. А до ушей долетает отдаленное эхо – кто-то еще стоит на переднем крыльце, прислонившись плечом к стене дома.
Я ошиблась, решив, что Леви здесь один. Кто-то наблюдает за нами в окно. Но на верхней площадке лестницы я сдаюсь. Я уже не только не могу, но и не желаю сопротивляться. Чувствую лишь покалывание в пальцах и мочках ушей, в голове буря мыслей, но они не в состоянии оформиться в слова. Я нема, девушка, забывшая, зачем она сюда пришла.
Леви выпускает мою руку только в спальне. Я сажусь в ногах его кровати. В комнате пахнет корицей и кардамоном. Это запах Алисы. Это комната, в которой она спала. Но гнев, что направлял мои ноги к дому Леви и опалял щеки, уже испарился. Я не могу сказать ему ни слова из того, что хотела сказать. Я неспособна противостоять тем словам, что Леви нашепчет мне на ухо.
Как легко вернулась боль в мое сердце! Как быстро вспыхнула желанием моя плоть, еще недавно холодная и аморфная. И пресытить это желание могут только руки Леви! До чего же я слаба… Как этому мужчине удается – одним лишь мановением руки – обращать меня в сговорчивую, кроткую овечку? Непостижимо…
Леви подходит к комоду, выдвигает верхний ящик; в нем хранится его белье, тщательно постиранное, сложенное и убранное женщинами из нашей общины. Он всегда тяготел к порядку: предметы первой необходимости должны быть под рукой, а потребности повседневной жизни – удовлетворяться мгновенно. Интересно, – мелькает у меня в голове, – а с приходом в этот дом Алисы что-то изменится? Будут ли ее руки латать его одежду, нуждающуюся в починке, разглаживать ткань, соприкасающуюся с его кожей, развешивать на уличной веревке простыни для сушки? Сможет ли она влиться в его жизнь незаметно и идеально, полностью вычеркнув из нее меня?
– Прости меня за все, – произносит Леви, доставая из ящика припрятанную фляжку. Я слышу звук металла; отвернув крышку, Леви делает глоток и с усилием сглатывает.
Я не отвечаю, впитываю стук его сердца, глухо, но быстро колотящегося в груди. От его тела, разогретого алкоголем, исходит жар. Леви подходит ко мне, медленно и осторожно, и мое сердце выдает меня, желая вырваться наружу и соприкоснуться с его плотью, понуждая меня встать и поцеловать его. Но я не позволяю себе эту глупость.
Сегодня вечером Леви женился на другой женщине. Теперь он связан с ней, не со мной…
– Я понимаю, что обидел тебя, – говорит он скороговоркой.
И я сознаю: он привел меня наверх, чтобы нас никто не увидел вместе. Чтобы никто не подсмотрел за нами в окно в его первую брачную ночь – в ночь, в которую он должен быть с женой. Леви садится на кровать рядом со мной. Очень близко.
– Я понимаю, что сделал только хуже.
Рука Леви поднимается, и мне кажется, что он касается прядки моих волос, но я не уверена. А потом Леви испускает тяжелый вздох, словно получил удар под дых, и отворачивается; его голос уносится к двери:
– Мне так тяжело…
И мне уже хочется ощутить губами его губы, забыть все, что он наговорил мне раньше, забыть, что этой же ночью, только чуть позже, когда закончится вечеринка, Алиса Уивер заснет с ним рядом в этой постели. В той же комнате, где засыпала и встречала рассвет прежде я. С губ Леви слетает еле слышный дрожащий звук. Уж не слезы ли ему на глаза навернулись? Но уже через секунду он говорит:
– У меня здесь, в Пасторали, обязательства.
