Я так сосредоточена на этом, что забываю задуматься о том, почему двери открываются так гладко. А потом меня ослепляет неистово-белый свет проблесковых ламп и оглушает волна звука, такого хаотичного и громкого, что он обрушивается на меня, точно удар. Этот шум бьет по ушам, по нервам, парализует, заставляет меня рухнуть на колени. Я роняю дробовик и зажимаю уши; я готова сделать что угодно, лишь бы прекратить это – но ничего не помогает; мои ладони, прижатые к ушам, лишь слегка приглушают этот звук. Я ничего не вижу, ослепительные вспышки бьют по глазам. Я соображаю, что сработала какая-то ловушка, и падаю на пол… хотя должна была сделать это в первую очередь. Пытаюсь откатиться прочь, и чем дальше я оказываюсь от дверей, тем слабее ощущения. Но я по-прежнему ничего не вижу, в ушах раздаются беспорядочные удары колокола. Кец. Где Кец?
Кто-то подхватывает меня под мышки и волочит прочь от этого хаоса, от этой громкой и ослепительной пытки. «Спасибо. Спасибо, Кец», – пытаюсь сказать я, но не знаю, действительно ли что-то говорю, шепчу или кричу. Слух по-прежнему не действует. И зрение тоже. Я вижу только ослепительно-белые призраки вспышек; они движутся, извиваются и дергаются. Шум становится слабее. Вспыхивающие лампы – тусклее. Я чувствую, что меня тащат куда-то в темный и тихий уголок, и неожиданно ощущаю позывы к тошноте. Перекатываюсь набок, и мой желудок выворачивается наизнанку; я чувствую ужас, стыд и полную потерю контроля над собой. Слышу, как всхлипываю и давлюсь, но эти звуки кажутся мне тихими и отдаленными, словно воспоминание.
– Кец… – шепчу я или думаю, что шепчу. – Кец…
На краю моего затуманенного зрения возникает тень, надвигается и склоняется надо мной. Я пытаюсь сфокусировать взгляд.
Это не Кец.
Это он.
Пустое безмятежное лицо, лишенные всякого выражения глаза. Голова сбоку сплющена давним ударом, но все-таки зажила. Прошли годы после похищения его сестры. Годы, за которые он научился притворяться нормальным – или почти нормальным.
Суетливая неуверенность Леонарда Бэя ушла бесследно. Он деловито обыскивает меня, обнаруживая и забирая все мое оружие. Я чувствую, как он дергает меня за каждую штанину по очереди, потом переворачивает мое тело лицом вниз. Пластиковые путы стягивают мои руки за спиной – быстро, эффективно и безжалостно. Я не могу добраться до пистолета, прикрепленного к лодыжке, даже если он все еще там.
– Это ради твоей собственной защиты. – До меня эти слова доносятся почти неразборчиво, как будто с поверхности воды, в то время как я нахожусь глубоко под водой. – Поверь мне.
Он снова переворачивает меня. Я пытаюсь обрести контроль над собственным телом, но могу лишь безрезультатно извиваться, пока он не вздергивает меня на ноги, взяв за воротник куртки – так же безжалостно и уверенно. Я не вижу, куда мы идем, различаю только тени и силуэты бетонных колонн и каких-то железных опор. Акустика помещения меняется, или же ко мне возвращается слух, и я понимаю, что мы проходим мимо замершего производственного конвейера, похожего на абстрактную скульптуру. Запах здесь просто ужасен, он забивает мою глотку, словно кляп.
Но все выглядит невероятно чистым.
– Я знал, что ты выберешь это, – говорит он. Его голос пробивается сквозь непрекращающийся звон у меня в ушах. – Умные люди всегда делают это сами с собой. Ты просто никак не можешь это предотвратить.
– Кец, – выговариваю я. – Где Кец? – Пытаюсь упираться, заставить его замедлить шаг, но ничего не получается. Когда я цепляюсь ногой за опору, мимо которой мы проходим, он просто высвобождает ее одним рывком. – Что ты сделал с Кец?
– С ней все в порядке. Я не хотел причинять ей вред, ты понимаешь? Дело не в ней. Я уважаю то, что она делает.
Мне кажется, что он уже протащил меня мимо всей производственной линии, но она все тянется и тянется. Конвейерные ленты и металлические контейнеры, расползающиеся во все стороны. Потроха машины. Миллионы рыб прошли этим путем. Миллиарды. Все были умерщвлены, выпотрошены, порезаны и упакованы для того, чтобы их удобнее было есть. А теперь этим путем тащат меня.
– Ты сказал, что есть выбор! – ухитряюсь выкрикнуть я, и теперь мой голос наконец-то звучит почти нормально для моего собственного слуха, хотя в ушах у меня не прекращается громкий шипящий свист, от которого я, наверное, не отделаюсь до конца своей жизни. – Это не выбор!
– Мы еще даже не начали, – отвечает он. – Ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы уничтожить жизнь? Одна секунда. – Голос у него странно плоский и невыразительный, словно этот человек не знает, как передавать эмоции при общении, и даже не пытается это сделать. Если у него и был акцент, то со временем он потерял его. – Иногда это бывает дольше. Моей сестре понадобилось намного больше времени, чтобы умереть. Минуты.
Я не знаю, что на это ответить. Я не могу проверить, висит ли еще у меня на поясе нож. Дробовика больше нет. Я не знаю, осталось ли у меня хоть что-то полезное.
– Три, – произносит он. – Два. Один. Мы на месте.
