Убранство замка и в самом деле восхищало. Залы были не похожи друг на друга, в нишах стрельчатых коридоров стояли доспехи рыцарей, горели электрические светильники, замаскированные под просмоленные факела.
— Ришелье, вам нравится?
— О, Луи, это и в самом деле великолепно, — согласился его собеседник.
— А теперь, — сказал фон Таудлиц, — мы с вами пройдем в мой рабочий кабинет. Нам всем надо обсудить некоторые очень серьезные вопросы.
— Вы предлагаете распить бутылочку шнапса? — оживился Палацки, по воле хозяина ставший Монбароном.
— Отвыкайте, — посоветовал Таудлиц. — У нас не будет шнапса, само это слово отныне становится запретным. У нас будет лишь превосходный коньяк и великолепные вина, достойные короля!
— Так-так-так, — весело сказал Мерер. — Кажется, я знаю этого короля!
Они прошли в кабинет фон Таудлица. В углу лежали какие-то свертки, в небрежную гору были свалены препарированные головы диких животных — от беззащитной косули до клыкастого и злобного кабана, пахло псиной и формалином, но казалось, что группенфюрер не обращает на это никакого внимания. Другие мысли занимали фон Таудлица.
— Завтра мы перебираемся во дворцы, — сказал фон Таудлиц. — Итак, вы еще не поняли мой замысел?
— Вас трудно понять, — вежливо сказал Мерер. — Замыслы гениального человека вообще невозможно понять. Вам кто-нибудь говорил, что вы гений, господин Таудлиц?
— Льстить будешь позже, — без улыбки сказал группенфюрер. — Пока я хочу, чтобы меня внимательно выслушали и не перебивали. Итак, господа, я хочу обосновать здесь собственное королевство.
Палацки поперхнулся.
— То есть? — растерянно переспросил Мерер.
— Кажется, я изъясняюсь внятно и доступно, — нахмурился фон Таудлиц. — А ты, Мерер, перестань кривляться, если не хочешь остаток дней провести в шутах. Думается, ты прекрасно будешь смотреться в красной шапке с бубенцами.
Он сел на стул, выпрямился и оглядел верных соратников.
— Итак, — сказал он. — Королевство. Мы назовем его Паризией. Единственная страна, граничащая с нами, — Испания. Нет никакой Германии, забудьте о ней. Нет никакого шнапса. Забудьте о нем. Не станет Мерера, его уже нет, есть Ришелье. И в соответствии с фамилией вам надлежит стать кардиналом Паризии. Вы, Палацки, станете Анри Монбароном, графский титул или что-то в этом роде вы получите от короля. Не усмехайтесь, на стоит — человеческая жизнь не так уж и длинна, чтобы не задуматься об этом. Тебе, Виланд, предстоит стать герцогом де Роганом, наперсником и лучшим другом короля. Остальные тоже получат свои титулы и имена. Завтра же, когда мы переступим ров и окажемся за крепостными стенами вам, кардинал, надлежит освятить корону и возложить ее на чело достойного человека. Вы понимаете ответственность?
Лицо его оставалось каменным и пасмурным, поэтому даже мысли не возникало о кандидате на престол.
— Хорошенькое дело! — не сдержался Палацки. — Выходит, нам всем придется учить французский язык?
— Нет, Монбарон, вы жаждете провести оставшуюся жизнь в шутах. У вас предрасположенность к этому занятию. Французский язык учить никому не придется, мы будем изъясняться на привычном нам языке, который будет признан государственным — следовательно, французским.
— И долго нам придется играть эти роли? — растерянно спросил новоявленный кардинал.
— Ты не понял, — с сожалением сказал кандидат в короли. — Это не игра, это суть нашей будущей жизни. Скажи, о чем ты мечтал в детстве? Разве ты не мечтал быть повелителем, которому подчиняются все и который всевластен — до определенных пределов, разумеется, — над чужими жизнями и смертями? Разве ты не мечтал о могуществе? Я предлагаю исполнить твою мечту.
Отныне я отвергаю свое прежнее имя, отныне я отбрасываю свою прежнюю жизнь. Зигфрид фон Таудлиц, группенфюрер СС проклятого мира умер. Отныне будет жить король Луи XVI. Разве это не восхитительно? Разве вы не чувствуете в этом остроты, присущей жизни?
— Ты еще не спрашивал, как к этому отнесутся остальные, — пробормотал Мерер.
— Король не спрашивает, — сказал фон Таудлиц, и лицо его приобрело медальное выражение. — Король повелевает. Неужели найдутся те, кто выберет радостям жизни забвение и черную пустоту?
Мерер заглянул в лицо группенфюрера и понял, что фон Таудлиц не шутит. Такое выражение у него всегда бывало, когда он вызывал Мерера к себе и приказывал ему тайно убрать того или другого человека. Лицо человека, посылающего подчиненного на возможную смерть и прекрасно осознающего, что он имеет на это абсолютное право.
Таудлиц встал со стула, неторопливо прошелся по кабинету.
— А вам, Анри Монбарон, — с прежней безапелляционной властностью сказал он, — надлежит проконтролировать, чтобы завтра все были одеты в соответствии с будущим этикетом.
— А как они узнают, что этот этикет уже установлен? — растерянно поинтересовался тот.
— В этом нет ничего сложного, гардеробы уже сформированы, — без раздумий отозвался будущий король. — Вам надлежит проследить, чтобы прежние тряпки, в которых они ходили и будут ходить до завтрашнего утра, были собраны и сожжены.
