Он кивнул, сел на водительское броневика. Я плюхнулся рядом, остальные — в бронированный отсек. Машина загудела и тронулась. Дорога предстояла неблизкая. За окнами мелькали серые пейзажи, поля, леса, потом потянулись мрачные окраины, а следом магистраль, ведущая к Звенигороду.
Когда мы пересекли условную границу с городом, почувствовали себя так, будто въезжаем в зону военных действий. Пустые улицы, кое-где торчат чёрные скелеты сгоревших автомобилей, стеклопакеты в зданиях выбиты, вывески над магазинчиками болтаются на ветру, часть из них сорвана. На дорогах валялись отбросы: мусор, рваные тряпки, сломанная мебель. Ни единой живой души. И только ветер завывал под колёсами, да где-то вдалеке скрипела несмазанная вывеска, гоняемая порывами.
— Смотри, — сказал Булат, притормаживая у моста через центральный канал, — что за хрень?
Я посмотрел в лобовое. Увидел грузовик, наполовину провалившийся под мостовую, задние колёса торчат, а капот в воде. На нём валялись трупы, причём некоторые выглядят так, будто с них содрана плоть.
Мелкая рябь на воде подсвечивалась тусклым солнцем, и я ощутил знакомый тошнотворный запах — тухлая вода, пропитанная магией разрыва. Похоже, канализация здесь стала логовом твари.
— Всем быть начеку, — сказал я в рацию. — Похоже, нас встретят прямо тут, — а когда отключился, то сказал негромко. — Здесь всё ещё хуже, чем было в отчётах.
