– В нескольких местах кожа лопнула, показалось исподнее прожилок; воробей схватил одну вену и тянет ее, упираясь ногами в подглазье и, как гребец в ладье, откидывается назад.
– Есть такие резиновые куклы для любви. Но они совершенно холодные. Я об этом думаю, чтобы забыть мужа.
– А вот и неправда, я купила такую куклу и беру ее с собой в бассейн. И она плавает рядом со мной.
– Надувная кукла плавает как труп.
– Ты когда говоришь со мной по телефону, ты всегда ешь, ешь, всегда эта слякоть во рту, ты слюну подхватываешь, как шарик в бильбоке. Я ненавижу тебя, ненавижу. У меня никого на свете нет, кроме тебя.
– А когда мне с тобой разговаривать? Я работаю целый день, я поесть хочу, даже когда я черешню ем, ты все равно канючишь, что я чавкаю, даже когда сливы, ими вообще нельзя чавкать.
– Поэтому ей крысы и видятся. Ты все время чавкаешь, и ей видятся крысы.
– Не сметь!
– Ты сама только что говорила, что и кошка, и птица, и небо над головой для нее стали крысами.
– Это тебя не касается!
– Ты сама мне все рассказала.
– Я могу говорить о своей дочери все, что угодно, а ты не смеешь! Ты давай рассматривай свои папильотки на ниточках, всё.
– Папилломы.
– Прости, пожалуйста.
– Пойдем в наше все – Александр Сергеевич Кафе Пушкин. Что ты смеешься?
– Там наверняка крысы. А ты чего смеешься?
– И папилломы.
– И дареные кони с желтыми прокуренными зубами.
– У кукурузы желтые лошадиные зубы.
– Перестань.
– Правда, сваришь початок, а оттуда выглядывают желтые лошадиные зубы.
– Это слишком, я пойду лучше домой.
– Будешь ужинать.
– Не звони мне больше никогда!
– Твой трамвай! Твой трамвай! Твой трамвай!
– Я не люблю людей с толстыми стеклами.
– Согласен.
– Смотрят, будто они в аквариуме. Перебирают плавничками – маленькими ножками, перебирают в углу и смотрят, смотрят, как будто бы хотят выплыть за аквариум, как будто стекло еще мягкое, а они своими рыбьими вывернутыми губами целуют его и выплывают наружу.
– Рыбы никогда не отводят взгляда.
– Как ты думаешь, они ненавидят?
– Посади человека в тюрьму, он всех возненавидит.
– Я однажды смотрел на сома в ресторане полчаса, он взгляда не отвел. Взгляд мертвый, я думал, он уже умер, а усики шевелятся.
– А достать его?
– Никак не достать, он за стеклом – ни вилкой, ни кулаком.
– Есть места – ловишь рыбу, а тебе ее жарят.
– Там рыбы сами лезут, отпихивают друг друга.
– Они жирные, им жарко, им бы уже лучше, чтобы все кончено было.
– Смотрит из аквариума – совершенно нет у нее шеи, как у рыбы, смотрит. И говорит: «Я так и знала, что в конце концов предадут самые близкие – глаза».
– Ты не плачь.
– Я ее разлюбить не могу.
– Ты не говорил, что она умерла.
– Мне казалось, что говорил.
– Живого всегда можно разлюбить, никогда не поздно.
– Она звонит мне иногда и молчит, будто щука позвонила. Будто я живу под водой, там мне муторно, душно, легкие у меня рвутся, а она подплывает и водорослью протыкает мне горло, чтобы мне стало легче.
Марк Анатольевич Драйзер с укутанным горлом шел по берегу моря. На веревке он вел за собой однокрылый рояль, склонный к полету. Золоченые педали, встав на цыпочки, мелко, по-китайски, семенили. Лилипутские клавиши клейко задерживались в воздухе и опадали, не получив свидания со звуком.
Марку Анатольевичу никто не попадался на пути, он шел и шел один к горизонту, изредка оглядываясь и дергая веревку.
Виолончелистка выращивала на гончарном кругу немецкие, крутые бока виолончели; она почесывала их смычком, щекотала струны у горла, и нарзанные пузырьки вырывались изо рта, просверленного в ее голове, венчающей инструмент.
Марк Анатольевич остановился передохнуть и привязал рояль к лишней, упавшей звезде.
По берегу шла чайка с выпяченной целлулоидной грудью и брала скрипящие, несмазанные ноты.
Марк Анатольевич Драйзер натянул на руки черные вязаные перчатки и, чуть пригнувшись, шаг в шаг двинулся за птицей.
Чайка подпрыгнула, посуетилась белым крылом и снова пошла.
Марк Анатольевич лег и, опираясь на локти, пополз, волоча за собой тяжелые, ненужные ноги.
Птица посмотрела на небо, потянулась к нему, потом взобралась на прибрежный валун и снова примерилась к небу.
Марк Анатольевич был уже совсем близко. Он резко выбросил руку из-за камня, схватил птицу за ноги и дернул на себя.
Чайка огрызнулась, попыталась вырваться, ударила Марка Анатольевича по руке с такой силой, будто сам Господь Бог хотел вернуть себе данный Марку Анатольевичу Драйзеру дар пианиста.
Скрипачи со свернутыми набок шеями столпились у камня. Валторны захлебывались нарзаном, и звук, изнемогая, зарывался в песок.
Чайка била и била по руке; Марк Анатольевич не отпускал ее. О, как хотел он ее отпустить. И рука его была давно разжата. Но лапы птицы запутались в перчатке, в скрученных шерстяных нитях; птица пыталась высвободить лапы по одной, она переминалась, всплескивая по-бабьи крылами, но крепко были связаны залитые кровью перчатки, как, кстати, и шарф, которым было укутано горло Марка Анатольевича, избегавшего ангин.
