В лесу пахло по-другому и дышалось легче.
Когда она отошла как можно дальше от города, замерла на перепутье тропинок и скинула с головы капюшон. Темные кудри сразу же упали на лицо, щекоча кожу, лезли в глаза и касались шеи. Они отрасли, а пятая сестра ушла в путешествие, из-за чего волосы ее никто не обрезал.
Становилось все темнее, отчего появлялся странная и необъяснимая тревога перед лесом, его глубокими тенями, в которых прятались животные. А может не только они.
Она ускорила шаг, обходя все выпирающие корни и валуны. За спиной что-то хрустнуло. Потом еще раз и еще. Девочка в страхе обернулась, но ничего кроме теней и пушистых кустов с расцветающими ягодами не увидела. Однако воображение уже рисовало лязг доспехов и рыцаря, который с мечом наперевес шел на нее. От одной только мысли об этом внутри все леденело, а в голове билась лишь одна мысль – бежать. Девочка и побежала, надеясь, что до храма осталось совсем немного, потому что братья и сестры обязательно ее защитят.
??????????????????????????
Легкие горели и ноги заплетались, горло болело от частого, поверхностного дыхания. Она слышала, как ломались ветки и шелестела листва, слышала чужое дыхание и понимала, что не успеет. Неожиданно ноги подкосились, запутались в выпирающих из-под земли корнях, а подбородок с языком обожгло болью. От боли во всем теле, металлического привкуса во рту и звона в ушах, девочка какое-то время не понимала, что происходило и не видела ничего вокруг себя. Она замерла в ожидании, напряженная и испуганная неожиданной погоней, собственным страхом и тем, что сулила ей боль.
Сквозь белую пелену и шум в ушах пробились первые образы и тяжелое, прерывистое дыхание. Свое собственное. Девочка расслабилась и невольно улыбнулась, когда ничего не произошло. Медленно, неловко встала, сплевывая на землю сгусток слюны и крови, подобрала сундук с земли и тихо зашипела от пронзившей все тело острой боли. Скорее всего что-то внутри все же сломалось.
Оно накатило также внезапно, как и всегда. Оно оглушило, взорвалось под веками яркими всполохами и породило в душе смуту. Чувство грусти из-за того, что ничего от нее не зависело, ведь это первое правило их храма: не вмешиваться. Девочка дышала прерывисто и быстро, смотря на землю перед собой и пытаясь понять увиденное. Было ли это видение хорошим или плохим, она не знала. Но то, что оно несло скорые перемены знала наверняка.
– Это может плохо закончиться для нас всех. Нужно сказать сестрам.
Девочка вновь сплюнула кровь из прокусанного языка со слюной на землю и стремительно пошла к храму. Темнело.
Обратно в пустые комнаты с матрасами его вернули быстро. Вновь застегнули ошейник и приковали к холодной, влажной стене, от которого по телу бежали мурашки. К нему относились плохо, посматривали недобро и не подползали, не общались. Игнорировали. Подобное поведение Илзе не удивляло, ведь рабы всегда были за себя и с охотой подставляли других, чтобы выкроить место под солнцем. Его теперь недолюбливали еще сильнее, потому что никогда Господин не выделял кого-то так явно, не селил в гостевые комнаты со всеми удобствами на несколько дней.
Илзе не считал Господина щедрым, ведь помнил, как больно тот бил, как мало давал еды и приходил каждую ночь, водя ладонью в перчатке по свежим рубцам. Их даже залечили плохо, отчего теперь он клейменный навечно раб. Ошейник ему может и снимут, но рубцы на спине и ягодицах, как доказательство неповиновения и акта наказания, останутся навсегда. Господин умен и прекрасно осознавал, что, познав вкус свободной и комфортной жизни возвращаться на тонкий матрас в помещение, в котором пахло экскрементами, маслами и чужими телами, будет невыносимо.
Господин очень умный и прекрасно понимал, какие последствия будет иметь подобная вольность. Он не приходил несколько дней, но через слуг исправно интересовался самочувствием Илзе, отчего тот краснел и тихо, едва слышно отвечал, благодарил за оказанное внимание.
Теперь его почти ненавидели.
Последний раз Господин выделял так лишь одну невзрачную, но очень миловидную девчушку, которую брал с собой на приемы, дарил украшения и иногда звал в свои покои. Девка, имени которой Илзе не помнил, понесла от него быстро и радовалась. Мать будущих наследников звучало намного престижнее рабыни, пригодной для плотских утех. Она гордо вскидывала подбородок, надевала украшения и красовалась перед другими рабами, вызывая в них зависть. Цель была достигнута быстро. И если половина рабов смотрели на нее со смесью гнева и ревности, то другая половина лишь наблюдала со стороны, осознавая, почему Господин брал ее на все светские балы. Илзе рассказал об этом парень, занимавший когда-то его матрас, голова которого до сих пор висела на копье за дворцом. Церковь и орден красного креста не принимали однополые отношения, как и рабовладельчество. Однако ко второму относились терпимо, особенно когда рабыней выступала женщина. На что-то более эти смазливые существа не способны, поэтому их брали на балы и в качестве спутниц.
