Когда Лакхи направилась к выходу, Пилли спустила шарф с груди и взглянула на Атала. Сгорая от стыда, Атал потупился. Лакхи успела заметить это движение Пилли, но промолчала.
Пилли поправила шарф и улыбнулась.
— Надо уходить отсюда: нам грозит беда!
— Знаю, — ответил Атал.
— Нет, не знаешь. Я не о той беде говорю.
— О какой же?
— Почему ты так неласков со мной? — уклонилась от ответа Пилли.
— Такое уж теперь время.
— Ладно, что с тобой сделаешь! Вот уйдём из города, тогда, может быть, станешь поласковее… Вот что мы разузнали. Сюда прибыл сам султан Мэнди. Слонов, коней, людей у него видимо-невидимо. Не сегодня-завтра он возьмёт Нарвар и нас всех перебьют. А если и не возьмёт, тебе всё равно несдобровать: узнают, что тебя изгнали из общины, и тогда уже никуда не убежишь. Надо уходить, пока не поздно!
Вернулись Лакхи и старшая натини. Пилли принялась объяснять, как можно выбраться из города.
— У южных ворот, за стеной, растут огромные деревья. Они-то и помогут нам уйти отсюда. К югу от Нарвара сторожевых постов нет. Если ночью перелезть через стену, то уже к утру мы будем в безопасном месте.
— А ваша скотина? А зерно? — спросил Атал.
— У нас есть украшения и деньги. Выберемся из города, всё купим. Зерна придётся взять лишь на первые два дня.
А добро жалеть нечего. Только бы в лживых остаться. В этом Нарваре нет ничего хорошего, ради чего стоило бы головой рисковать.
— А если мы не пойдём? — вырвалось у Атала.
— Тогда мы пойдём одни, — не задумываясь, ответила натини.
— Конечно, нам очень грустно расставаться с вами, жаль оставить вас здесь, в осаждённом городе одних. Но мы не хотим погибать. Только никому ни слова, не то нарварские воины перебьют нас, — предупредила Пилли.
— Мы никому не скажем, не беспокойтесь, — заверил Атал. — Мне и самому хотелось бы уйти из города, но я что-то толком не пойму, как вы собираетесь это сделать. Кроме того, Пота ведь ранен, он не сможет идти. Неужели вы бросите его?
— Нет, — ответила натини. — Я знаю такие коренья и травы, такие заклинания, что к вечеру вылечу его. А уйдём вот как. Один конец верёвки привяжем к зубцу на стене, на другом сделаем петлю, перебросим верёвку через ров, потом закинем её на дерево и по очереди спустимся вниз. Всё это можно сделать очень быстро, никто и не увидит. И если даже за стеной бродят тигры, то и они не страшны: мы будем высоко на дереве. Осмотримся — и в путь. Пота и Пилли разведали дорогу, они и поведут нас.
Атал задумался. Потом произнёс:
— Это очень опасно. Так сразу не решишься. Но к вечеру я дам ответ.
— Ты собери всё необходимое и свяжи в узлы, чтобы ночью не возиться, — обратилась Пилли к матери.
— А когда собираетесь выходить? — спросил Атал.
— Около полуночи, когда в городе все уже будут спать, — ответила Пилли. Потом обратилась к матери: — Сегодня холодно. Вели собрать побольше хвороста, разведём костёр, да такой, чтобы стало светло, как днём. Погреемся с полчаса или с час и загасим его. К тому времени зайдёт луна, и мы двинемся в путь.
— А если нагрянет стража? — спросил Атал.
— Воины на башнях. Они следят только за противником. Но если вдруг нас заметят, мы скажем, что залезли на стену послушать, что делается в лагере султана.
Натини и Атал ушли. Лакхи хотела пойти за ними, но Пилли остановила её:
— Посиди. Поболтаем с тобой.
Лакхи осталась. Лицо её было печально.
— Не бойся ничего, не падай духом. Счастье твоё не за горами, — сказала Пилли.
Лакхи вспыхнула.
— Будь они прокляты, эти касты! Никогда не думала, что так всё получится!
— Пойми, у вас нет иного выхода. Останетесь вы в городе, а здесь вдруг начнутся стычки между ахирами и гуджарами. Что тогда?
— Лишу себя жизни, вот и всё. Уж лучше самой убить себя, чем быть убитой за нарушение кастовых законов или зарезанной тюрком.
— Боже! Что я слышу! Ты говоришь о смерти! Пусть враги твои умрут, а ты должна наслаждаться жизнью, должна стать женой великого раджи!
— Та, которой на роду было написано стать рани, стала его.
— А у тебя что, другое написано на роду? Дай срок, те, кого ты сейчас боишься, будут ползать перед тобой в пыли и молить о пощаде, когда ты станешь рани.
У Лакхи от волнения раздувались ноздри. Грудь высоко вздымалась. В глазах блестели слёзы.
— О моя Лакхи, — ласково сказала Пилли, — ты похожа на чампу[174]! У меня сердце разрывается при виде твоих слез!
Молнии сверкнули в глазах Лакхи, но слёзы скрыли их.
— Вы должны уйти из города, — продолжала Пилли. — Сегодня же ночью. Ведь рано или поздно ваша тайна раскроется. Если с нас возьмут клятву говорить только правду, нам придётся рассказать всё, как есть. Вам не простят нарушения кастовых законов, вас убьют. А ворвутся сюда тюрки — тоже несдобровать. Султан хороший, добрый, но ведь не может он следить за каждым своим воином во время штурма.
Пилли взглянула на Лакхи. Девушка понемногу успокаивалась. После короткого молчания Пилли снова заговорила:
— Не пройдёт и нескольких дней, как ты станешь рани.
Лакхи вытерла слёзы. Взглянула вопросительно на Пилли.
