Исторические повести "Мститель" (1880), "Борьба Виллу" (1890) и "Князь Гавриил, или Последние дни монастыря Бригитты" (1893) занимают центральное место в творчестве Эдуарда Борахёэ (1862-1923) - видного представителя эстонской литературы конца XIX века.Действие в первых двух произведениях развертывается в 1343 году, когда вспыхнуло мощное восстание эстонских крестьян против немецких феодалов, вошедшее в историю под названием "Восстания в Юрьеву ночь".События, описанные в третьем произведении, происходят во второй половине XVI столетия, в дни Ливонской войны, в ходе которой под ударами русских войск, поддержанных эстонскими крестьянами, рухнуло Орденское государство рыцарей-крестоносцев в Прибалтике.
Сияющая пропасть веков отделяет нас от той эпохи, когда происходили описываемые здесь события. За этот долгий период в нашей стране, как и повсюду в мире, многое кануло в вечность, и тому, кто хотел бы вновь воскресить эти легендарные времена, не удастся вернуть их своими вздохами; возникли новые условия, хоть их и нельзя назвать превосходными. Изменчивый облик мира стал в общем более юным, более приветливым; шестьсот лет тому назад лицо его, если сравнить с нашим временем, было старым и суровым. Особенно для нашей страны.
Позволь мне, читатель, несколькими легкими штрихами нарисовать тебе это отталкивающее лицо. Когда картина имеет свой основной тон, то легче и образам ее придать нужные краски и расположение.
В начале тринадцатого столетия эстонец оказался окруженным весьма своеобразными соседями. Говорят, будто с соседями вообще трудно жить в мире и дружбе. Но у эстонцев в те времена соседи были совсем свирепые, один хуже другого. Они его, бедного грешного язычника, обирали догола, чтобы солнце Рима могло беспрепятственно освещать его темную душу, они избивали его до полусмерти, чтобы он мог как следует вкусить благодати Христовой, превращали его в рабочий скот, чтобы сделать его способным нести на своем горбу блага средневековой культуры. Они заставляли его работать на поле, которое испокон веков принадлежало ему самому; здесь кнут надсмотрщика учил его почитать права новых хозяев, приобщал к просвещению и католической вере и внушал ему презрение к прохладным рощам языческих богов.
Такими милосердными соседями, учившими эстонца всему этому, были датчане и немцы.
Остальные его соседи — шведы, русские, латыши, литовцы — не скрывали хищный оскал зубов под личиной кротости, а показывали зубы с откровенной прямотой, когда имели к тому возможность. Они частенько присаживались за скудный стол эстонца, но, наевшись досыта, а также если дубинка хозяина оказывалась покрепче, непрошеный гость отправлялся восвояси, оставляя язычников в их языческой вере.
В первых битвах «во славу веры и просвещения» датский король захватил земли Харью и Виру. Остальные земли эстонцев стали собственностью Ливонского ордена и епископов.
Когда вслед за войнами на время наступало затишье, немцы и датчане устремлялись в покоренную страну, каждый захватывал себе кусок земли и становился собственником тех крестьян, которые жили на ней. На первых порах эстонец не был еще крепостным рабом, а оставался почти свободным издольщиком. Но чем больше росло число чужеземцев, а вместе с тем и их власть, тем большего требовали они от крестьянина. Через сто лет после покорения страны датский король Христоф II отдал крестьян-эстонцев в полную собственность своим вассалам — датчанам и немцам — на вечные времена.
Впрочем, в этом и не было нужды, так как крепостное рабство уже давно вошло в полную силу. Невыносима была жизнь крепостного крестьянина еще и в наш просвещенный век, но еще более жестоким было иго рабства в суровые времена средневековья, с его опустошительными войнами, суевериями и темнотой. Не приносила умиротворения и религия, так как ее никто не проповедовал в народе. Не достигали вопли и стоны порабощенного крестьянина и слуха королей: короли были далеко и к тому же всегда по горло заняты своими междоусобицами. Они, правда, держали в Таллине своих наместников, но с теми владельцы поместий так мало считались, что сами устанавливали законы и не раз предлагали Ливонскому ордену взять страну под свое управление.
Эстонец стал агнцем небесного стада, однако шерсть с этой овечки стригли только чужеземцы.
О тех временах автор исторической хроники немец Кельх пишет: «Земли эстов и ливов для помещиков подобны небесам, для попов они сущий рай, для чужеземцев— золотое дно, но для крестьянина — ад».
В северной части Харьюмаа, недалеко от Таллина, среди векового бора, вдалеке от дорог (поскольку в те времена вообще могла идти речь о дорогах), стояла одинокая усадьба. Ее называли «Метсата-лу»,[1] так как она была со всех сторон окружена лесом. Принадлежала она, как это ни странно, крестьянину по имени Тамбет, который правил здесь, точно какой-нибудь «курляндский король»..
Каким же образом человек этот стал хозяином усадьбы, в то время как почти все эстонцы были уже крепостными?
Это мы сейчас узнаем.
