Он старый… У него борода снежная, жемчужная, как сасанидская рубаха…
…И кони-страсти пожрут своих седоков… Пожрут?..
Махмуд Талгат-бек, зачем, зачем вы сняли тихий чапай старости?.. Зачем лицо ваше от прилива вялой, застойной крови сразу стало темным, а потом рубиновым, как в той, рубиновой комнате?.. И стало рубиновым лицо и тело ваше в изумрудной травяной луговой комнате… Айе!.. Зачем?..
— Подождите, муаллим!.. Не надо!.. Зачем?..
…Дряхлый, слепой, с рыхлыми палыми сыпучими желтыми клыками бродит стылый волк средь ярых, молодых текучих отар, отар, отар… тычется глухой мордой в сильные крутые блаженные нетронутые овечьи курдюки…
Айе!.. Зачем?..
Зачем гранатовый обильный шербет течет, струится, вьется, ползет, бежит по вашей вольной снежной саса-нидской рубахе?.. По жемчужной, перламутровой бороде?..
Зачем кувшин-кумган неслышно падает из ваших рубиновых онемевших пустынных палых рук в изумрудные травяные луговые ковры, ковры, ковры…
Зачем кумган падает, а гранатовый шербет все течет и течет по рубахе, по бороде… Обильный, необъятный шербет…
Муаллим!.. Да это не шербет… Это кровь. Изо рта. Из вашего, муаллим…
Тогда вы мокро хрипите…
Тогда вы хрипите…
— Сынок!.. Насреддин! Я покажу тебе это!.. Девственник!.. Ягненок! Птенец! Сосунок! Ха-ха! Я успею!..
— Нет. Не успеете… Зачем, муаллим?..
Айе!.. Зачем?..
Зачем вы падаете, не дойдя до изумрудной кровати?..
Падаете навек…
Рубаха сасанидская вольная летучая снежная жемчужная стала рубиновой живой мокрой…
Текучая тяжкая рубаха.
Махмуд Талгат-бек, вы в текучей живой рубиновой гранатовой мокрой липкой рубахе.
Зачем, муаллим?..
Зачем вы сменили тихий темный халат старости на эту струящуюся последнюю посмертную рубаху?..
Зачем?..
…И кони-страсти пожрут своих всадников!..
И пожрали…
…Когда ты увидишь ее, и она заговорит, скажет слово, и ты услышишь ее, тогда…..Осел убежал и веревку унес…
Айе!..
Я склоняюсь над Махмудом Талгат-беком, я поднимаю с глухого ковра его тяжелую вялую голову, я растираю ему мягкие, податливые, покорные, рыхлые виски, но голова его валится, тянется из моих рук на ковер…
Она мертвая. Тяжкая. Безответная… Дальняя… Смеркается она… Меркнет… Как та голова кобры…
Айе!.. А я все тру, мну, мучу мертвые виски Талгат-бека, а я все поднимаю его налитую хмельную голову с последнего ковра…
— Муаллим!.. Не надо!.. Зачем, муаллим?..
Но палый плод уже не вернуть на осеннюю, хладную, скользкую, свободную ветвь…
Тогда я осторожно, нежно опускаю голову Талгат-бека на ковер, подложив под нее круглую кунгратскую атласную подушку. Точно ему нужна эта подушка. Не нужна уже. Ничего уже не нужно Махмуду Талгат-беку!.. Уже!..
Тогда я бегу, бегу по сонным, темным, пахнущим душистыми мятными дымными благовониями покоям гарема… Бегу… Бегу в фазаньем обширном гаремном чапане… Путаюсь в нем, кутаюсь, блуждаю, падаю, встаю, бегу… Я не могу снять, содрать, сорвать с себя нелепый этот чапан, потому что я совсем голый, как это и должно быть в гареме…
Я бегу!..
Айе!.. Бегу нетронутый из гарема!..
Потом открываю железную витую тяжелую, какую-то росистую, скользкую дверь и выбегаю в сад!..
Блаженный!.. В ночные мои одуревшие, очумевшие телячьи ноздри ударяет прелый пряный родной слезный запах осенних палых вялых листьев, листьев, листьев… Течет, струится, поднимается в ноздри чистый зрелый хладный дух осени… В душу течет!.. После темных дурных бредовых ароматов, смол и благовоний!.. Как хорошо!.. Хладно!.. Чисто!.. Родниковый дух!.. Точно лицо в родник горный, ледниковый опустил, окунул, омочил…
Я бегу, тону в садовых палых листьях! Бегу! Дышу. Просыпаюсь…
А в саду уже раннее чуткое утро.
Уже утренние сизые туманы блуждают, ходят среди смутных холодных деревьев… Сырые туманы… Топкие… Но что-то золотится в этих зябких ранних туманах… Что-то сонно, зыбко золотится в туманах, в туманах… Что?.. Я бегу, но в туманах что-то золотится, золотится, золотится… Словно живое! Телесное! Золотится!.. Тлеет!.. Словно головки девичьи в шитых золотом ковровых кокандских тюбетейках в текучих густых щедрых туманах мелькают, таятся, плывут, колышутся… Словно золотые поздние осенние янгиюльские подсолнухи в туманах летают, витают, зрелые, полные… Неясные… Зыбкие… Золотые…
Тогда я останавливаюсь. Тогда я замираю в туманных деревьях. Тогда я замираю… Тогда набегает ранний сырой садовый ветерок и сизые туманы отлетают, отходят, разваливаются, разбредаются…
Айвовый золотой осенний сад стоит вокруг меня. Избыточный. Тяжелый. Холодный… Живой… Листья деревьев уже все упали на садовую траву… Засыпали, заглушили, забили ее… А золотые душные шершавые айвовые плоды чистым живым телесным золотом свешиваются с холодных, дымчатых от инея ветвей… Свешиваются тысячи золотых шаров… Шершавых, душных… А листьев на деревьях нет… Опали, осенние… А плоды не собраны, не сорваны, не взяты… Нагие плоды на нагих деревьях, на деревьях без листьев… Не собранные, не сорванные, не взятые…
