– Стоять и слушать, – став доброй барыней, приказала Елена, – эх, ты, котенок-котенок. Блохастый, жалкий и погибающий. Берешь две недели отпуска и отправляешься на дачу моей сестры, в «Белые акации». Там все без изысков и скромненько, но очень мило и душевно. А самое главное – там сейчас никого нет. Мы уезжаем в Крым на десять дней плюс дорога, и ты отдохнешь. А заодно за огородом приглядишь, сестра за него переживает. Успокоишься. Ягодок поклюешь, в гамаке на солнышке понежишься. Без возражений.
– Но…
– Я сказала – «без возражений».
Анна и Еленочка Павловна выходили из театра вместе, тут-то их и встретила Муха, вернувшаяся со свадьбы.
Насекомая принялась кружить над Павловой, пытаясь понять, что та за человек. Но Елена замахнулась на нее и пребольно полоснула перламутровым ногтем по крылышку.
– Она меня обидела! Ззз-заразза! – возопила Мушенька, утирая слезы одними мохнатыми лапками, а другими указывая на Анну, – вот она, Лебедь, ни одной из нас ззза за всю взж жизнь не обиж-жжала.
– Вот ключи, вот план-схема дачные. Все. Целую, – Елена впечатала в Анину щеку жирный след кровавой помады и влезла в машину.
– Не слушай ее! Верни ключи, – взмолилась насекомая.
Но девушка побрела к метро, задумчиво проводя рукой по волосам, словно отмахиваясь то ли от мухи, то ли от мыслей.
Благодаря Елениному положению, уже на следующий день Анна оказалась в отпуске и ехала на электричке до станции под романтичным названием «Платформа 117 км (бетонозавод)».
Сопровождавшая ее Муха в радостном возбуждении летала по вагону: с места на место, с пассажира на пассажира, с собаки на кошку, с рассады на велосипед и обратно.
– Вззи-вззы, вззя-взза, взжжи-вжззи, – пела она, аккомпанируя своим кульбитам в воздухе.
А когда утомилась, уселась на стекло и, греясь в солнечных лучах, занялась туалетом. Передними лапками она мыла мордочку и протирала глаза, а задними, изящно потягиваясь, полировала крылышки.
Лебедь достала план-схему дачных угодий, наспех начертанную Еленой, рассмотрела, нахмурилась, отложила ее на сиденье и переключила внимание на пейзаж за окном.
Электричка оставляла позади все былое и суетное. Покачиваясь, она плыла среди сосновых боров, смешанных лесов, лугов и полей. Борщевик, бравший приступом город, сменился зарослями люпинов и иван-чая. Мелькали озера, реки, городишки, поселки и деревни.
Все, от горизонта до горизонта, заливал солнечный свет. Земля плескалась в нем, травы и цветы ласкали ее плодородную кожу, а бесконечно-синее небо увлекало в объятья, обещая теплые ливни, фейерверки гроз и диковинные страны белых облаков.
Лето властвовало триумфально – его боготворили, им жили, на него уповали, разомлев от неги и отрекшись от иных времен. Казалось, что всегда будет тепло и светло, а стужа и мрак сгинули безвозвратно.
«Зачем я туда еду? Какая пошлая бессмыслица – огород на бетонозаводе. Господи, как я устала! Я ничего не хочу, мне ничего не нужно», – терзалась Анна в начале пути.
Но летняя природа гнала тяжелые мысли, словно тучи с небосвода, и она рассуждала иначе: «А с другой стороны, мне нужно учиться принимать помощь, не так часто ее предлагают. Но я не хочу быть обязанной. Хотя, хм. Я расплачиваюсь натурой. Что там по списку? Поливка огорода, прополка. Картошку окучить… Интересно, как это делается?»
Муха заскучала и, решив пообщаться с Лебедем, щекотно проползла по ее руке. Та рассеяно улыбнулась, согнала ее и спросила, следя за мушиным полетом:
– Господи, зачем я на это подписалась? Нет худшей беды, чем необдуманные решения. Ну что ты ко мне привязалась, дурашка насекомая?
– Вззжжи! Говорила тебе – «не слушай ее». Вззи-вззы. А ты отмахнулась от меня как от назззойливой мухи. Прямо как сейчас, – насупившись, проворчала Мушенька.
– Странно, рядом со мной всегда мухи. Одна муха. Кружит надо мной, ползает рядом, сидит подле меня, жужжит тихонько и щекочет ласково.
– Вззжжи! Кружж-жжу, жжжи-жу, сижж-жжу и ползз-заю.
– Да, муха, ты всегда со мной, как ангел хранитель, – тихо рассмеялась Анна, – я люблю тебя, как лето. Лето – это Вселенная Счастья. А я сошла с ума и очень этому рада.
Но тут она глянула в окно и помрачнела.
Только что они проезжали мимо живых, зеленых деревьев, а теперь оказались на бойне лесопилки. Бесчисленные бревна-трупы были деловито уложены в ряды и друг на друга.
Потом протянулась голая, растерзанная земля, покрытая чудовищными ранами от машинных шин и ковшей экскаваторов. А за ней – просека с тощим, избитым и переломанным березняком, которую сменили лишаи пахотных полей.
Станция «117 км (бетонозавод)» представляла собой футуристическое сооружение из бетонных плит, скрепленных ржавой арматурой. Она кособоко торчала из пересохшей трясины в обрамлении камышей, ивовых кустов и шатких дощатых тропинок.
