Дальше рабочий день шел, как обычно: я сидел у себя в кабинете, пил крепкий чай из гранёного стакана, разбирая бумаги на столе, заваленном сценариями и монтажными листами. Я пытался структурировать техническое задание советско-югославского проекта и прикидывал, кого нужно брать в команду. Пока дела шли не ахти. За окном светило апрельское солнце, а из динамика на стене доносился бодрый голос Левитана: «Трудящиеся Советского Союза празднуют первые успехи в выполнении пятилетнего плана…»
Дверь открылась в кабинет заглянула Леночка, наша телефонистка:
— Муля, там тебя к телефону зовут, — пискнула она.
— Они представились? — успел спросить я, пока она не скрылась.
— Глориозов, — ответила она.
Хм, странно. Обычно он никогда не злоупотреблял моим хорошим к нему отношением и не звонил так демонстративно на работу. Интересно, что ему надо? Неужели Фаина Георгиевна что-то учудила?
Тяжко вздохнув, я пошел разбираться.
Я взял трубку, и сквозь металлический скрежет произнёс:
— Бубнов слушает.
— Иммануил Модестович, это Глориозов! — прогремел в трубке знакомый голос, всей студии, — Очень нужно устроить на кинопробы актёра Сергея Клюквина! Роль второго плана в новом фильме «Утро над тайгой»! На вас вся надежда! Кто, если не мы, будем друг другу помогать…
Я напрягся. Серёжа был известен в узких кругах как человек, чей голос напоминал звук тормозящего трамвая и крик чайки. Злые языки говорили, что когда-то, ещё в начале своей актёрской карьеры он пытался читать стихи Маяковского на празднике урожая в сельском клубе, и председатель колхоза, не разобравшись, попросил «выключить сирену». Мне же Серёжа запомнился ролью «трактор дыр-дыр-дыр».
И вот теперь Глориозов, пользуясь тем, что помог мне с водкой для министра и компании, нагло давит на меня. И, что обидно, отказать ему я сейчас не имею морального права.
Гад это знает и нагло пользуется.
Интересно, что же их связывает?
Скрепя сердце, пришлось согласиться:
— Пусть подойдёт ко мне в Комитет искусств, — сухо ответил я и положил трубку.
Серёжа явился на пробы в строгом костюме и галстуке с вышитым изображением колосков пшеницы. Его лицо светилось решимостью, а в руках он сжимал потрёпанный томик Станиславского.
— Иммануил Модестович! — завопил он, заставляя проходящую мимо секретаршу Катю выронить папку с документами. — Готов служить советскому кинематографу!
— Тихо, Серёжа, не кричи так, — я сделал успокаивающий жест. — Расскажи лучше, какие роли тебя привлекают? И почему тебя вдруг потянуло в кино?
— Мечтаю сыграть героя-пограничника! — Серёжа вскинул руку, чуть не ткнув меня в глаз (я еле-еле успел отшатнуться). — Или учёного, открывающего новые законы физики!
Я представил, как Серёжа кричит фальцетом: «Стой, нарушитель!» — и содрогнулся.
— Сейчас посмотрим, — устало кивнул я и повёл его в соседний кабинет, заваленный бумагами. И который постоянно пустовал.
— Так, Серёжа, — сказал я, — давай сейчас проверим, как ты вживаешься в роль…
— Я прекрасно вживаюсь в роль! — возмущённо воскликнул Серёжа и для убедительности потряс перед моим носом томиком Станиславского.
Лучше бы нимб поправил.
— Давай ты изобразишь лесника, который предупреждает геологов о медведе, — велел я и добавил, — не забывай, что здесь главное — эмоция! Страх за товарищей!
Я легонько хлопнул ладонями, обозначив киношную хлопушку. Серёжа вытянулся в струнку, задрожав, как осиновый лист.
— Давай! — скомандовал я.
— Товарищи! — завизжал Серёжа, заламывая руки. — В лесу медведь-шшш!
Я побледнел. За стенкой кто-то уронил, судя по звуку, стул или стол.
— Стоп! — сказал я. — Это что за птичий базар⁈
Серёжа вспыхнул и сказал донельзя разобиженным голосом:
— Я демонстрирую новаторский приём! По Станиславскому, между прочим! Мой герой — бывший цирковой артист, который имитирует зверей! Ведь медведь же не говорит, верно? Я считаю, что это гениальный приём!
Я посмотрел на него, как на идиота, и сказал:
— Серёжа, пошел вон!
Когда незадачливый последователь Станиславского ретировался, я заглянул в кадры и набрал Глориозова.
— Глориозов слушает! — хорошо поставленным баритоном произнесли с той стороны провода.
— Это Бубнов, — сухо сказал я, понимая, что сейчас наживаю себе смертельного врага, — Прошу меня извинить, но я никак не могу взять на пробы вашего Серёжу. Извините.
Я уже хотел положить трубку, когда Глориозов воскликнул елейным медоточивым голосом:
— Что, Серёжа так плох? Вот безобразник, а ведь клялся, что постарается! Но мы же не будем из-за какого-то дрянного актёришки рушить нашу дружбу, правильно, Иммануил Модестович?
— Согласен, — с облегчением ответил я. — Не будем.
Но зря радовался.
Потому что Глориозов сразу же добавил:
— Если не получается помочь мне с Серёжей, ничего страшного. Тогда могу ли я рассчитывать на две роли для моих актёров, главную женскую и мужскую второго плана, в советско-югославском фильме?
После нашего разговора с Глориозовым, я сразу же бросился к Козляткину.
