— Муля, Юрий Александрович очень опытный режиссёр. Да, он хоть и режиссёр в театре, но и в киногруппу от тоже будет включён. Мы обязательно пригласим югославского режиссёра. Как там его?
— Йоже Гале, — торопливо подсказал Козляткин. — Молодой югославский режиссёр, в прошлый раз приезжал к нам. Там ещё можно было Франце Штиглица пригласить, но он не молодой.
— Да Йоже Гале, — повторил Большаков, — но Йоже Гале будет выполнять техническую киношную часть. А вот основная режиссура как раз и ляжет на плечи Юрия Александровича. Он согласился…
— Нет! — жёстко сказал я.
— Что нет? — не понял Большаков.
— Завадского и всяких его Верочек в этом проекте не будет! — твёрдо сказал я.
— Ах ты ж молокосос! — вскричал Завадский и полез на меня, схватил за полы пиджака и потянул, разрывая ткань.
Володя встрял между нами и принялся разнимать с одной стороны, Козляткин — с другой.
Вбежала бледная Изольда Мстиславовна, запричитала, заламывая руки.
— А ну тихо! — рявкнул Большаков, и Завадский послушно выпустил остатки моего пиджака и встал по стойке смирно.
Володя торопливо оттащил меня подальше. А Большаков продолжил бушевать:
— Устроили чёрт знает, что такое! Да мы должны плечом к плечу сейчас встать! Сплотиться! Одно же общее дело делаем! А вы что устроили⁈
— Это всё он! — пискнул из угла Завадский, — Ещё и Веру Петровну оскорбляет! И меня!
— Помолчи, Юра! — цвыркнул на него Большаков и повернул ко мне налитое кровью лицо, — ты что себе позволяешь, Бубнов⁈ Совсем страх потерял⁈ Думаешь, что если я твой проект смог самому Вождю доложить, то ты сразу уже герой⁈
— Он вредит нашему проекту! — опять поддакнул Завадский.
— Действительно! — прорычал Большаков, — из-за таких отсталых элементов и тормозится развитие советского кинематографа!
Меня аж перекосило от таких слов.
Я смотрел на одухотворённые лица этих номенклатурщиков и ясно понимал, что я им ничего не докажу. Завадский ловко влез в проект, переступив через мою голову, и Большаков ему верит. Ему, а не мне. Если отбросить эмоции, то тут я даже в чём-то Большакова и понимаю: Завадский — известный режиссёр, имеет большой опыт, поддержку, уже не раз доказал, что может делать большие проекты. А вот я для него — тёмная лошадка, молодой щегол, который непонятно как пролез наверх и у которого от успехов сорвало крышу…
— Ты меня слышишь⁈ — рявкнул Большаков и вывел меня из задумчивости.
Я посмотрел на него более осмысленным взглядом.
— Передай все документы Юрию Александровичу! Сейчас же! При мне передавай! — прорычал он.
Я вытащил папку со сценарием и сметой из портфеля и аккуратно положил на стол, стараясь не зацепить тарелки с колбасой и пирогами. На Завадского и Большакова я старательно не смотрел:
— Ещё что-то? Или я могу идти? — спросил я ровным безэмоциональным голосом.
— Иди, — проворчал Большаков, искоса наблюдая, как Завадский моментально вцепился в папку, жадно схватил её и прижал к груди.
Я развернулся и молча вышел из кабинета, молча прошел мимо перепуганной Изольды Мстиславовны, вышел в коридор и спустился по лестнице.
Москва спала, ночные окна в домах темнели. Лишь кое-где советские граждане не спали, может, работа срочная какая, а, может, бессонница.
Я шел по улицам, тёплый весенний ветерок обдувал моё разгорячённое лицо. На чернильном небе сияли крупные, словно каштаны, звёзды. В другой раз я бы обязательно остановился и полюбовался на них. Но не сейчас.
Я вошел в свой двор, вошел в подъезд, поднялся по лестнице и открыл дверь в коммуналку.
Здесь было сонно и тихо.
Соседи, наконец, угомонились и давно уже сладко спали в своих кроватях.
Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Дусю, я открыл дверь и на цыпочках начал входить.
Начал входить и замер. Потому что, во-первых, в комнате горел свет, а, во-вторых, Дуся сидела за столом, на котором была высыпана гора гречки и перебирала её.
— Не спишь? — спросил я.
— Тебя жду. Что, Муля, опять они тебя облапошить пытались, да? — вглядываясь мне в лицо, с тревогой спросила Дуся.
— Как обычно, — кивнул я.
— Но ты им задал? — кивнула она на мой разодранный пиджак и продолжила мерно и неторопливо перебирать крупу.
— Конечно, задал, — сказал я и снял, наконец, этот ненавистный пиджак и картонную рубашку.
— Что на этот раз? — опять задала вопрос Дуся.
— Большаков доложил всё Сталину удачно и хорошо. Тот даже хвалил, — сказал я механическим голосом, — но потом влез Завадский. И теперь главным режиссёром будет он, а Йоже Гале останется на подхвате. Фаины Георгиевны, Рины Васильевны и Миши там не будет. Главная роль будет у Веры Марецкой…
— Он забрал у тебя сценарий? — всё-таки оторвала взгляд от крупы Дуся и, увидев, что я согласно кивнул, не выдержала и расхохоталась, — я представляю, какое у него будет лицо, когда он этот сценарий увидит!
Я тоже рассмеялся.
— Думаешь, всё получится? — лукаво спросила она и сыпанула горсть очищенной гречки в таз.
Я пожал плечами, потянулся и зевнул:
