— Потому что на вступительных экзаменах это всё сдают. Многие из деревень приезжают, не умея правильно петь и играть, и срезаются на этом. А ты будешь подготовлен.
— А дед меня разве не может научить? — спросил Ярослав, имея в виду Печкина, — он в театре играл!
— Он самоучка, — пояснил я, — просто от природы талантливый. А тебе академическое образование надо. Знание методик и техник.
— Я постараюсь, — серьёзно кивнул Ярослав и по его мечтательному взгляду я понял, что он постарается однозначно.
Вот и ладненько.
А утром я пришёл на работу, первым делом показался перед коллегами, заскочил к Козляткину и отпросился на час «по делам». Тот только рукой махнул.
Забежала довольная и аж искрящаяся от радости Оля и показала мне газету «Советское искусство».
— Смотри! — хихикнула она.
Я развернул и расплылся в улыбке:
— Замечательно! Ты просто молодец, Оля!
На последней странице, сразу после статьи «Народное зодчество Верхнего Поволжья» было напечатано большое объявление:
«Открыт набор артистов театра для игры в четырёхактной пьесе „Чернозём и зернобобовые“. Автор — драматург Бубнов Иммануил Модестович. Обращаться в театр Глориозова».
— Вечером газета вышла! — похвасталась она.
— Спасибо, буду должен, — расплылся в улыбке я.
Очень довольная собой Ольга ушла, а я сообщил Ларисе, что уйду на часик по поручению Козляткина, сам же со всех ног помчался в милицию спасать Жасминова.
Только я вышел на улицу, не успел ещё даже выйти за ограду, как раздался крик:
— Сдохни, тварь! — и на меня с ножом бросился разъярённый Эмилий Глыба.
Званый ужин для узкого круга лиц явно удался на славу.
Надежда Петровна хищным коршуном отслеживала любые пожелания гостей. Так ведь и гости были не простые: Иван Вениаминович Котиков, глава семейства, его супруга — Ангелина Степановна и дочь Таня, только-только прибыли из-за железного занавеса, аж из самой полубуржуйской Варшавы, и удивить их московской хлебосольностью было ох как непросто. Но Надежде Петровне удалось.
И дело было даже не в том, что подключённая к кулинарному процессу Дуся расстаралась вовсю, и даже не в том, что Павел Григорьевич решил поразить воображение почти буржуйских гостей и показал свою коллекцию якутских драгоценных минералов, настоящий шаманский бубен и целую дюжину ножей с резными ручками на мамонтовой кости. Дело было во мне.
Потому что гвоздём программы стал именно я.
И не потому что Иван Вениаминович и Ангелина Степановна присматривали себе в моём лице потенциального зятя.
Вовсе нет.
А всё дело в том, что слухи по Москве расползаются, увы, быстро.
— Но как он смог угадать, когда ты выйдешь из здания, Муля⁈ — ахнула Ангелина Степановна, высокая тощая женщина, ещё не растерявшая былой красоты и активно молодящаяся с помощью импортной косметики, — я так понимаю, было только начало рабочего дня, правильно?
И она повернулась к супругу за подтверждением.
Супруг Ангелины Степановны, Иван Вениаминович, напротив, был невысоким, крепко сбитым мужчиной с небольшой седоватой бородкой клинышком и залысинами на голове.
— Да-да, — согласно кивнул он и Ангелина Степановна просияла.
— Как он рассказал в милиции, он просто сидел возле входа и ждал меня, — пояснил я, — и собирался сидеть так хоть весь день.
— Но зачем⁈ — всплеснула руками гостья, так, что массивные золотые браслеты с крупными алыми камнями, сердито звякнули.
Надежда Петровна метнула завистливый взгляд на эти браслеты и украдкой вздохнула. У неё было много (точнее очень много) украшений, и золотых, и разных, но вот конкретно таких вот браслетов — не было. И я теперь представляю, чем будут Адиякову выносить мозг в ближайших полгода.
— Я опубликовал в газете объявление о том, что собираюсь поставить в театре пьесу «Чернозём и зернобобовые» под своим авторством и объявляю кастинг для актёров…
— Кастинг? Что это? — не поняла Надежда Петровна и вопросительно посмотрела на меня.
Чёрт! Постоянно забываю, что некоторые слова, привычные мне в том мире, здесь ещё не знают.
— Это отбор нужных актёров на роли из всех претендентов, — пояснил я и добавил, — английское слово.
— Это неэтично пользоваться английскими словами, если есть наши советские слова, — на всякий случай с категорическим видом покачал головой Павел Григорьевич.
— «Чернозём и зернобобовые»! Ужас какой! — возмущённо всплеснула руками Надежда Петровна, — Муля! Мы воспитывали тебя на поэзии Серебряного века! Ты рос под сказки Пушкина! И вдруг какие-то зернобобовые! Это ужасно, Муля! Есть же вечные темы! Любовь, дружба, предательство, тоска по Родине, в конце концов! Нет, ты взял зернобобовые! И чернозём!
Мда, это Мулина мамашка не знает, что зернобобовые — это ещё нормальный вариант, ведь там на выбор была и вторая пьеса, про свиноводство. Но вслух я этого, само собой, не сказал.
