Большаков посмотрел на меня с непониманием. А я пояснил:
— Ходят слухи, что происхождение у Веры Марецкой самое что ни на есть кулацкое. И с семьёй там тоже не всё в порядке. Если у Раневской они выехали в Прагу, в Чехословакию, а это было вообще-то официально тогда разрешено. То у Марецкой там, если покопаться, можно много всего неожиданного найти. Я вам это говорю не для того, чтобы её потопить, а чтобы вы видели, что это по сути «шило на мыло». С одним только отличием, что Раневская крайне талантлива, а Марецкая — просто умеет нагло пробиваться по жизни. Как и Орлова. В молодости, я не спорю, она была смазливенькая. Но таких красоток и на западе хоть жопой жуй. Мы же должны потрясти западного зрителя совсем другим. А именно — советским мастерством перевоплощения. Зритель должен смотреть фильм и рыдать — то от счастья, то от горя. Нужно сделать мощные эмоциональные качели. И именно это трио: Пуговкин-Раневская-Зелёная — смогут выполнить мою задумку. А когда мы им всем покажем, как надо делать кино — тогда, в последующие фильмы, берите хоть всех этих смазливых фавориток хором.
Большаков и Козляткин аж заржали.
Напряжение в кабинете чуть спало.
— Ладно, — вздохнул Большаков и взял ещё один листочек.
Но перед тем, как развернуть его, он посмотрел на меня долгим, рентгеновским взглядом.
Я молча и с достоинством (надеюсь, что с достоинством) выдержал его взгляд.
Большаков усмехнулся одними глазами и развернул очередную анонимку:
— «…
Я невозмутимо пожал плечами, мол, бывает. Козляткин громко икнул.
Большаков нахмурился и продолжил чтение:
— «…
— И без подписи, конечно же? — подала голос из своего угла Изольда Мстиславовна.
— Конечно, — кивнул Большаков и уставился мрачно на меня. — Что скажешь, Иммануил Модестович?
Слова «Иммануил Модестович» он произнёс с ядовитым сарказмом.
Я всё это время сидел, словно голой жопой на сковородке. И только моя выдержка из прошлого мира не дала мне показать свои истинные эмоции. Вместо этого я хмыкнул, равнодушно пожал плечами и спросил:
— О чём именно говорить? О тётке моей знают все. Она — давний друг советского народа, старый коммунист, вся только в науке. Это уже сто раз всё обсуждалось. Однокашники в институте были, и много их было, всяких. Как и у всех, у нас. Но после обучения никаких связей с ними я не поддерживаю. Да и не знал я ничего этого. Считаю, что, если их приняли в советский ВУЗ — значит они были этого достойны. И не мне в семнадцать лет сомневаться в компетентности органов, что допустили их поступление туда. А раз допустили — значит, ничего там такого прямо уж опасного и нет… А если что-то и есть — то, согласитесь, вопросы не ко мне.
Я передохнул (потому что выпалил это всё на одном дыхании). Большаков, Козляткин и Изольда Мстиславовна сидели молча и смотрели на меня.
Почему-то в голову пришла мысль, что я сейчас как на допросе.
— Что касается госконтракта, — я импровизировал отмазки прямо на ходу, — то мне сложно что-то сказать. Я обычный методист, через мои руки прошло много разной документации и помнить наизусть все номера я физически не способен. Нужно поднимать и смотреть. От себя скажу, что не в курсе, что за деньги. Все финансы по госконтрактах проходят, в том числе, через бухгалтерию. Существует аудит учреждения, в конце концов! Если за столько времени ничего не выявлено — значит, там всё нормально…
