— А что собирается, — развёл руками Модест Фёдорович, затем посмотрел на полупустую бутылку бурбона, долил себе сам в рюмку, опять выпил и, даже не закусывая, продолжил, — она говорит, что даже если разведётся со мной, то ребёнок будет записан на меня, поэтому и алименты мне придётся платить, и всё остальное.
— А ты? А что ты? — спросил я.
— Да что я? Я не буду отказываться. Портить ребёнку жизнь…
— Ох, отец, — вздохнул я, — ты и меня вот так же воспитал… не хотел портить жизнь моей матери. Теперь то же самое с Машей.
Модест Фёдорович неопределённо пожал плечам, мол, бывает.
— Но хоть моя мать к тебе так не относилась, как Маша.
— Да с Наденькой мы прожили прекрасно, ровно до тех пор, пока Адияков не появился. Ну, в принципе, она его всю жизнь любила, но тут надо отдать должное, что она очень деликатно относилась к этому вопросу, и ко мне, и ни разу меня не попрекнула, не обидела и не оскорбила. Наоборот, всегда была очень благодарна.
— Да, отец, вот это ты подзалетел, — вздохнул я. — Ну, давай теперь думать, как мы будем выкручиваться из этой ситуации.
— А что тут думать? — сказал Модест Фёдорович. — Я, если пустишь, перееду жить к вам. Хотя бы временно. Затем, может быть, дадут мне комнату в общежитии. Вот коммуналка же, я так понимаю, сейчас твоя занята?
— Да, занята, — кивнул я. — Там Миша Пуговкин с женой и дочкой поселились.
— Ну вот. А Маша останется жить в той квартире.
— Погоди, — сказал я. — Но ведь та квартира принадлежит мне. Это моя квартира, которую я заработал за югославский проект. И Маша, как твоя жена и мать твоего ребёнка, она там может жить, сколько угодно. Но как посторонний человек, тем более аферистка, которая этого ребёнка где-то там нагуляла, которая истрепала тебе нервы и которой даже не хватило деликатности промолчать и быть благодарной за всё то, что ты ей сделал… Я не желаю, чтобы она жила в моей квартире. Поэтому Машенька пойдёт вон, а ты поселишься на той квартире.
— Ох, Муля, но я не смогу выгнать её. Ну, как ты это представляешь? Женщину в положении выгнать…
— Так и представляю, — усмехнулся я. — Не на улицу же выгонять будем. Она прописана где? В общежитии?
— В общежитии, — понуро кивнул головой Модест Фёдорович.
— Ну вот и прекрасно. Значит, она пойдёт жить обратно в общежитие.
— Там вроде два койко-места в комнате, — поморщился Модест Фёдорович. — Она и вот та Таня Ломакина, которая ей вредила…
— Но ведь Ломакина уехала куда-то?
— Да, она была вынуждена бросить аспирантуру, лаборантом она не смогла долго работать, и переехала куда-то на село, — поморщился Модест Фёдорович. — Вроде как-то так, если я не ошибаюсь.
— Ну вот. Она же не выписалась из той комнаты?
— Да вроде не выписалась. Ещё не знаю, надо смотреть.
— Ну вот, пока, значит, Маша будет жить в комнате общежития одна. Потом родит ребёнка. Я думаю, что администрация института очень быстро даст ей отдельную квартиру или отдельную комнату, как матери-одиночке.
— Но ведь она не будет матерью-одиночкой, — сказал Модест Фёдорович.
— Ну как это не будет? — удивился я. — Мы докажем на профсоюзе, ведь будет разборка, что этот ребёнок нагулян. Я думаю, что Маша тоже не станет молчать, раз она тебе это сказала.
— Для меня это такой позор, — понурился Модест Фёдорович, вздохнул и схватился за голову.
— Да почему позор? Ты-то что сделал? Ты ничего не сделал. Ты человек, который занят наукой, который не отвлекается на всякие интриги и ерунду, который настолько человечный и добрый, что даже не думает о том, что близкие люди могут за спиной держать камень и так подло делать гадости. Но ты не переживай, мы твою проблему решим, и ничего, никакого позора тебе не будет. Я тебе это гарантирую.
— Ох, Муля…
Модест Фёдорович махнул ещё одну рюмку бурбона и сказал:
— Пойду-ка я лучше спать. Что-то совсем меня развезло.
И он, натыкаясь на стены, медленно побрёл в коридор.
Дуся, услышав шаги, тоже выскочила в коридор из другой комнаты (видимо, подслушивала), и сказала:
— Модест Фёдорович, голубчик, я вам постелила в вашем кабинете, там, где вы любите, на том же диванчике.
— Спасибо, Дусечка, — пьяно разулыбался Модест Фёдорович и попытался изобразить галантный поклон, но запутался в ногах и чуть не рухнул на пол.
— Ой, осторожнее, осторожнее, — запричитала Дуся.
Модест Фёдорович тяжело навалился на её плечо, и таким вот образом она, практически на себе, дотащила Модеста Фёдоровича до диванчика в его кабинете.
Буквально через секунду оттуда послышался могучий храп Модеста Фёдоровича.
— Уснул, — с облегчённым вздохом сказала Дуся, выходя на кухню.
— Как он? Ты всё же слышала? — сказал я.
Дуся вздохнула, затем всхлипнула и растерянно кивнула головой:
— Да, слышала.
— И вот что ты на это скажешь? Что теперь делать? — сказал я.
— Подожди, — сказала Дуся, метнулась быстренько в кабинет и закрыла плотно-плотно дверь, чтобы он не услышал, если вдруг проснётся. Затем зашла на кухню, села напротив меня, посмотрела на бутылку бурбона, налила себе полрюмочки в пустую рюмку Модеста Фёдоровича и тоже залпом выпила:
