Площадка возле Маяковской была оцеплена, но станция продолжала работать на вход и выход. Выходивших людей ОМОНовцы с рупорами расталкивали и уговаривали расходиться, как можно быстрее, стоявших на улице чуть ли не силой запихивали в метро. Время от времени они вставали в шеренгу и медленно теснили толпу по Тверской в сторону Пушкинской площади. Пройдя квартал-другой, бойцы внезапно поворачивались и ручейком утекали куда-то за ларьки и припаркованные машины. Свободные граждане великой страны с радостью возвращались на исходные позиции. Бессмысленность происходящего удручала. Не было ни лозунгов, ни знамён, мы стояли молча, ничегошеньки не нарушая. За час менты провернули свой бессмысленный трюк раз пять. В процессе очередного притеснения оказалось, что другая группа ОМОНа подпёрла наш тыл со стороны Пушкинской, мы оказались в окружении, и кольцо неотвратимо сжимается, что людей выцепляют из толпы и разводят по автозакам. Молча стоявшего рядом со мной пожилого и приличного мужчину окружили и увели за ларьки. Стало ясно, что, пора куда-нибудь слинять от служителей правопорядка, и началось движение. Казалось, мы — дети, азартно играющие в прятки. Все кафе в этой части Тверской в связи с происходящим закрылись на ремонт, учёт, уборку и снос, работал лишь небольшой продуктовый магазинчик, и мы набились в него, как сельди в бочку. Девушка-продавец глядела то ли испуганно, то ли гневно и требовала от нас покупок. Кто-то от дверей передал деньги и попросил минералки. Через десятки рук деньги проплыли к кассе, в обратную сторону отправилась минералка. Спустя несколько минут вторая цепь ОМОНа прошла мимо дверей, и мы, как из утреннего общественного транспорта, вывалились из магазина на свежий воздух.
Расходиться никто и не думал — в крови играл адреналин.
Возле входа в станцию я наткнулась на двух товарищей, нашиста и оппозиционера, умно и вежливо диспутировавших под прицелом телекамер. Неподалёку от них льнула друг к другу юная парочка, совершенно не революционного вида, ОМОНовцы кидали на них недоверчивые взгляды, но целоваться не мешали. Чтобы лучше слышать спор идейных противников я влезла на железное ограждение за их спинами. Немедленно ко мне подошёл мент — симпатичный дядька с пышными усами — и поманил в темнеющую даль.
— Девушка, можно вас на минутку?
— А зачем? — спросила я, мило улыбаясь и крепче вцепляясь в ограждение.
— Поговорить.
— А о чём? — я улыбнулась ещё милее.
Он задумался и поинтересовался, к какой партии я принадлежу.
— Ни к какой, — ответила, стреляя глазками. — Я поэт.
Мент смутился и спросил, что я пишу.
Я с охотой рассказала, что работаю, в основном, над гражданской и философской поэзией, немножко занимаюсь любовной лирикой, впрочем, мне кажется, сейчас не то время, чтобы можно было позволить себе, как поэту, разбрасываться на мелочи типа любовных стихов, ведь такие масштабные события в стране, вот о чём надо писать, а вы как думаете?
— Ааа… где вас можно почитать? — его пышные усы задёргались от смущения.
Я перечислила.
Он расплылся в улыбке и спросил:
— А как ваше имя?
Я назвалась.
Мент зацвёл майской розой:
— Да-да, что-то слышал!
И ушёл.
Я пересказываю эту историю Олегу и смеюсь. Он же принимается меня ругать:
— Напрасно ты ходишь на митинги. Чего доброго, угодишь в мясорубку!
Олег уверен, что рано или поздно дело дойдёт до баррикад и уличных боёв. Также он почему-то уверен, что я завсегдатай политических сходок.
— Послушай, — говорю, — а ты вообще в курсе, как я живу?
Но он уже начал поучительную историю и не обращает на мой возглас никакого внимания.
— Я тоже в молодости хотел изменить мир. И на митинги ходил, пока не понял, что всё бесполезно. А в девяносто третьем меня ОМОНовец к асфальту автоматом прижал, и я решил, что лучше посижу дома.
— За террориста принял?
— Нет. От снайпера спасал — тот на чердаке засел. Потом снайпера всё-таки взяли, из здания вывели, а до машины уже не дотащили — народ его в клочья разорвал. На Арбате, кстати, дело было.
— А в девяносто первом ты где был? — интересуюсь я. История про девяносто первый уже сидит у меня в печёнках.
Олег не улавливает насмешки.
— В отпуске! — это шутка, приходится вежливо улыбнуться в ответ. — Бухал у друзей на даче. В Москву вернулись под вечер, часа через три закончилась водка. Мы пошли искать таксиста, тогда только у них можно было ночью водку приобрести. Вышли на улицу, а там — ни души. До перекрёстка дотопали, смотрим, овощная палатка, фрукты-овощи лежат, арбузов куча, а хозяев нет. Постояли, подождали — тишина. Так мы набрали сколько могли унести — и домой. Ходок пять за ночь сделали. Арбузов штук двадцать притащили, персиков, винограда, слив уйму. Только утром узнали про введение комендантского часа и поняли, почему людей на улице не было. А ведь нас в ту ночь вполне могли пристрелить.
Он делает вид человека, который чудом избежал гибели, а теперь вспоминает боевую юность.
— Орден-то дали?
