— Здравствуй…те, Вячеслав, — сказала Вера, стараясь говорить холодно, не добавляя в голос никаких личных эмоций. Она даже решила называть преподавателя на «вы», чтоб не дать ему соблазна нарушить дистанцию, которая разделяет каторжанина и следователя. — Я — Вера Пруднич, вы должны меня помнить по Университету. По заданию Республики я не так давно была вынуждена поменять свою внешность, поэтому вы, может быть, меня не узнаёте.
— Вера! Вера, это ты? Ну, конечно же ты… вы… Извините, следователь, я вас не узнал, — спохватился Вячеслав.
Он собирался было ступить шаг навстречу, но, не рассмотрев и следа теплоты, тщательно упрятываемой его собеседницей, он вовремя остановился. Конечно, та, о ком он думал каждый день, повзрослела, стала следователем и даже изменила внешность. И он совсем не вправе рассчитывать, что тот мимолётный интерес к нему молоденькой студентки растянется до сих пор. И всё равно он рад её видеть, какой бы она внешности сейчас не была, по какому бы поводу она сюда не пришла и как бы с ним не разговаривала. И заметно взволнованный Вячеслав и не думал скрывать своей радости — в отличие от Веры ему это было ни к чему.
— Вы, Вячеслав, искали меня? — в конце затянувшейся паузы спросила Вера.
— Искал вас? Нет, я думал о вас, спрашивал про вас у Джессики, надеялся, что когда-нибудь вас снова увижу. Но искать воина и следователя мне, эдакому книжному червю, — это уж слишком.
Очевидно, он не понял, о чём Вера его спрашивала, и та уточнила:
— Я имею в виду то, о чём мне сообщила Татьяна.
— Какая Татьяна? — снова не понял Вячеслав.
— Татьяна Кривец.
— Кривец Татьяна, инспектор по делам Университета? А что она могла сообщить?
— Она мне сообщила, что месяц назад к вам приходил следователь, допрашивал по подозрению в государственной измене. Она ещё говорила, что вы просили в случае ареста сообщить об этом мне.
Недоумение на лице Вячеслава внезапно сменилось прозрением:
— А, я понял! Вот добрая девочка, эта Танюша! Не даром её даже среди преподавателей называют не инспектором, не по имени-отчеству, не даже Татьяной, а именно «Танюшей». Конечно же, она узнала о моём аресте, приняла близко к сердцу и сама решила вас разыскать. Очевидно, это золотое дитя выдумало историю о том, что я просил о помощи, чтобы вы не отказались меня найти и спасти. Наивный ребёнок… Наивный и добрый… Нет, Вера… извините, следователь. Я никогда и ни за что не звал бы вас на помощь. Я очень рад вас видеть, и мне плевать на то, что вы поменялись в лице, пусть даже эта встреча — всего лишь последствие проделок нашей общей милой знакомой. Но я бы никогда не поставил под угрозу того, кто мне дорог; я прекрасно знаю, что для следователя значит возобновление личных связей. Да и я, знаете, реалист: как вы можете меня вытащить отсюда? Приговор-то состоялся…
— За что вас осудил следователь?
— Параграф двести сорок шесть, пункт двенадцать.
— Измена Республике путём распространения панических измышлений? Кто был следователем?
— Я не знаю, вы ж своих имён не сообщаете. Кажется, назывался Первым Следователем.
— Первый Следователь? И в чём усматривалось распространение панических измышлений?
— Вы же помните мои «Начала»? У меня, казалось, появилась возможность издания книги. Инспекторат, благодаря, кстати, всё той же Танюше, повторно вернулся к рассмотрению этого вопроса — меня вызвали для доклада. Сами представляете, как я к этому готовился! Я несколько раз переписывал речь, с которой к ним обращусь. Но от чрезмерно капризного желания довести это дело до конца я, кажется, переусердствовал и в части близости сроков грядущего Краха, и в части его масштабов. Я ожидал, что после моего проникновенного доклада «Начала» наконец-то будут изданы, но на самом деле, ко мне пришёл следователь, провёл обыск, изъял все черновики доклада. И формально следователь прав: в каждом из черновиков я описывал грядущую катастрофу по-разному и в части масштабов, и в части сроков. Конечно же, я делал это не умышленно, просто в каждом из проектов речи я выбирал один из вариантов своих предположений, но законы логики непреложны — не могут быть два, а тем более, несколько нетождественных суждений по одному и тому же вопросу одновременно истинным. А значит, эти суждения можно назвать измышлениями. Так что следователь сделал всё правильно, я сам — самонадеянный дурак, в угоду своей гордыни поставивший под угрозу и дело своей жизни — «Начала», и вообще, науку «вневедение». Я думаю, что моё преподавательское место теперь наконец-то сократят в Университете. И что теперь будет с Хынгом — тоже неизвестно.
Наверное, Вере не удалось полностью подавить свои эмоции — не смогла она внешне оставаться беспристрастной к происходящему, поэтому Вячеслав с утешающей улыбкой добавил:
