АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862-1923] - фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы - об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») - всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» - так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
Тихая безлунная ночь — нмая и холодная.
Огромныя зеленыя звзды дрожатъ надъ узорчатымъ карнизомъ ущелья, глубокаго и узкаго, какъ колодезь. Рычитъ, ворочая камни, сердитый потокъ. Тоскливо воетъ вдали голодная чекалка… Зима! еще безснжная, но уже студеная горная зима.
Мурадъ лежитъ и дрогнетъ подъ дырявою буркою, на дн ущелья. Онъ смотритъ на небо и, по Большой Медвиц точно падающей къ нему съ неба сверкающимъ дышломъ впередъ, соображаетъ:
— Дло къ полночи. Наши теперь спять; хорошо имъ въ сакл, согртой огнемъ очага и дыханіемъ многолюдной семьи… Съ вечера, небось, набили животы и пшеномъ, и варевомъ изъ сухихъ бобовъ… А вотъ, какъ второй день крохи во рту не было, да, вмсто очага, должна тебя грть впадина обледенлаго утеса, — тутъ не разоспишься!..
Костеръ развести Мурадъ не сметъ. Въ полуверст отъ его логовища — прозжій трактъ; потянетъ дымомъ въ ту сторону, — у казаковъ-объздчиковъ носъ чуткій: пропала Мурадова голова!.. Не быть ему тогда къ утру въ родной сакл, у красавицы жены. Скрутятъ ему, сердечному, руки къ лопаткамъ и отведутъ, на аркан, въ городъ. А тамъ — тюрьма, судъ и Сибирь, коли еще не вислица, потому что не баба же Мурадъ и не на то у него берданка за плечами, кинжалъ и револьверъ у пояса, чтобы сдаться по первому окрику объздчиковъ. Нтъ, онъ не таковскій! онъ сперва двухъ-трехъ уложитъ, самъ получить дв-три раны и, если ужъ попадетъ въ руки правосудія живымъ, то не иначе, какъ изстрлянный, изрубленный, исколотый въ ршето.
Мурадъ вчера лишь, въ сумерки, перешелъ русскую границу. Три мсяца назадъ, затравленный полиціей, съ двумя убійствами и дюжиной грабежей на ше, онъ, бросивъ жену и домъ, бжалъ на родину, въ Пepciю. Тамъ у него не было ни кола, ни двора, но, пока стояло тепло, — что за бда? Скитался по рынкамъ оборваннымъ, но вольнымъ байгушемъ: кормился, какъ птица Божія, — чмъ угощала щедрая южная природа. Когда приходилось ужъ очень туго, нанимался на поденную работу. Его никто не трогалъ, и онъ никого не трогалъ. Въ первые дни, какъ появился онъ въ пограничномъ персидскомъ городк, купцы на рынк зашептались было между собою… Пришелъ сарбазъ, хлопнулъ Мурада по плечу и сказалъ:
— Иди, малый, за мною: тебя хочетъ видть судья.
Услышь Мурадъ такія слова по сю сторону Аракса, въ Россіи, онъ бы не раздумывалъ долго: солдату — кинжалъ въ брюхо, два выстрла въ окружающую толпу, чтобы шарахнулась подальше, прыгъ на первую попавшуюся лошадь и — поминай, какъ звали! Но тутъ онъ весьма покорно поклонился, сказалъ:
— Радъ служить господину моему! И послдовалъ за своимъ вожатымъ. Судья, худой, длинный старикъ, съ крашеною бородою, долго пронизывалъ Мурада спокойнымъ взглядомъ, насквозь видящимъ душу человческую.
— Ты Мурадъ? — спросилъ онъ наконецъ.
— Да, господинъ.
— Ты пришелъ къ намъ изъ-за Аракса. Зачмъ пришелъ?
— Вы сами знаете, господинъ.
Судья усмхнулся, погладилъ бороду и сказалъ:
— Знаю. Отъ насъ за Араксъ идутъ за богатствомъ, а къ намъ изъ-за Аракса бгутъ отъ казацкой пули и сибирскихъ снговъ. Ты таковъ же, какъ вс. Но объ этомъ не надо говорить.
— Русскіе меня ищутъ, господинъ.
Судья закрылъ глаза и долго молчалъ.
— Они всегда ищутъ, — возразилъ онъ. — Намъ будутъ о теб писать.
Онъ пытливо воззрился въ лицо Мурада, а тотъ, при слов «писать», почувствовалъ себя на дн пропасти: для него, безграмотнаго удальца-налета, перо и бумага были оружіемъ — куда! и не сравнить! — страшне казачьихъ берданокъ. Судья, все съ тмъ же вопросительнымъ взглядомъ, провелъ рукою по своему горлу: было, дескать? Мурадъ виновато опустилъ голову.
— Сколько? — спросилъ судья.
— Двухъ всего… — былъ сокрушенный отвтъ.
— Гм… однако!
Во взор судьи засвтилось нчто, похожее на уваженіе.
— Русскіе были?
— Нтъ, господинъ, армяне…
Опять долгое молчаніе, опять сухая рука съ крашеными ногтями ласкаетъ огненную бороду.
— Намъ о теб будутъ очень много писать.
Дно пропасти подъ ногами Мурада углубляется на цлую сотню саженей.
— Господинъ! — кричитъ онъ и валится въ ноги, — неужели вы меня выдадите неврнымъ?
— Гм…
Мурадъ колотится лбомъ о каменныя ступени крыльца, цлуетъ коверъ, на которомъ сидитъ судья, тянется къ его туфл.
— Гм…
Мурадъ вспоминаетъ, что у него за пазухою есть мшочекъ съ десяткомъ русскихъ золотыхъ и парою дорогихъ перстней, снятыхъ съ убитаго купца-армянина. Онъ вынимаетъ свои сокровища и, — съ полною готовностью претерпть, въ твердой увренности, что такъ и слдуетъ, что иначе быть не можетъ, — повергаетъ ихъ къ стопамъ судьи.
