Сегодня, пока медсестра сменяет повязки, снова комично зажимая мне лицо шариками-грудями под громкий смех, я вспоминаю еще одну сцену (вспоминаю или же придумываю?), где Кальций сидит дома в одиночестве и пишет в дневнике:
Допустим, время устроено точно так же, как фильм в проекторе, — то есть состоит из отдельных моментов, а движение на самом деле — это иллюзия восприятия вкупе с действием механизма космического «проектора». Будь так, элемент, двигающийся в обратном временном направлении, мгновенно пропал бы без следа из виду так называемого «поступательно двигающегося» наблюдателя. Возможно, мое экспериментальное соединение отправилось в прошлое именно так. Точно узнать нельзя, поскольку любая попытка воссоздать соединение приведет лишь к мгновенному исчезновению данного соединения, не давая «времени» на анализ. А что, если этот элемент был в каком-то смысле живой — или, возможно, вирусный по натуре? В конце концов, вирус — в форме пули, наподобие вируса бешенства. Как он может взаимодействовать с окружающей средой? Другими словами, что я наделал с прошлым, создав это соединение? Что я по своей продолжающейся беспечности делаю с прошлым в этот самый момент? Вечно двигаясь прочь от той чуждой реальности, я не узнаю никогда. Это гнетет.
Клоун-санитар моет меня, плеснув конфетти из ведра. Смех.
«Какое отношение все это имеет к моей жизни, если ее можно так назвать? — задаюсь я вопросом на больничной койке. — Это же просто фильм. А в реальности я лежу в бинтах и конфетти, в клоунской больнице в пещере, в конце света. Если я — серия отдельных изображений, то можно ли меня вообще считать живым в традиционном смысле? Я иллюзия сам для себя? Мы все — просто череда фотографий?»
Кальций на коленях взмолился незримой силе. Своему Богу? Вселенной? Собственной душе?
— Почему я так одинок? Почему я остался без друзей? Ведь я прошу немного. Вся моя жизнь была отдана служению, попытке улучшить условия проживания своего вида. А теперь единственное, что я сделал для себя, — то есть собрал Б. Розенберга, доисторический монумент многократно больше моего самого большого небоскреба, символ единства, который я установил с факелом в высоко поднятой руке, чтобы освещать путь заплутавших и усталых путников в жесте доброй воли, — сгинуло.
Я чувствую, как меня захлестывает теплота — даже непреходящая любовь — к Кальцию, этому муравью в кукольном мультфильме… нет, даже не так… моему
