Убивает, конечно, в результате несчастного случая с участием игры в бабки и штыка, привезенного отцом с войны. Эта резкая ампутация будет преследовать Бада и приведет к пожизненной сепарационной тревожности, постоянным разрывам и воссоединениям (воссо-един-ениям!) с будущим партнером (как сообщает нам пророческий титр) в попытках воссоединиться с утраченной частью души. Мы вспоминаем о вечных разрывах и воссоединениях связей между атомами водорода и кислорода, пока они образуют воду, и узнаём в этом процессе аналог вечных разрывов и воссоединений Мадда и Моллоя (это будущий партнер Мадда, сообщает нам второй титр), только на меньшем уровне (или на большем!).
Продолжая аналогию, один Мадд — это на самом деле два человека, поскольку Дейзи теперь всегда будет частью его сознания. Каждое решение диктуют шрамы от ее отсутствия в его жизни, существующие в виде воспоминаний. Таким образом, Мадд — это водород (два атома) по отношению к единственному атому кислорода, Моллою. Мадд взрывоопасен, Моллой — едок. И тем не менее вместе они способны поддерживать жизнь. Наверняка именно об этом Инго пишет нам в титре, в котором так все и написано.
Экран чернеет — ужасный, темный черный цвет. Щелк, щелк, щелк, щелк…
— Это первая бобина, — говорит мне Инго, затем добавляет: — Это комедия.
— Невероятно, — говорю я. — Сколько там еще? Я бы хотел посмотреть все, если позволите.
— Три месяца, — говорит он.
— Три месяца — это в месяцах?
Он кивает, мудро глядя на меня усталыми, слезящимися, воспаленными, остекленелыми афроамериканскими глазами.
— Продолжительность фильма — три месяца? — переспрашиваю я. — Просто уточняю.
— Плюс-минус. Я снимал его на протяжении девяноста лет. Плюс-минус.
— Вы же понимаете, что это в три раза больше, чем современный рекорд хронометража? Я это знаю, потому что написал чрезвычайно длинную монографию — рекордно длинную, чтобы воздать дань, — о длинных фильмах под названием «Шоа за спешка? Недооценка длинных фильмов в современной кинокультуре фастфуда». Возможно, вы ее читали?
— Лежит у меня на прикроватной тумбочке, — говорит он.
— Ну, прочитайте, если найдете минутку. Ну, не минутку. Год. Я хочу сказать, что длина вашего фильма — это само по себе огромное достижение. Как вы его назвали?
Он думает.
— Ну, пожалуй, я бы тоже назвал его достижением, — говорит он.
— Нет, в смысле сам фильм. Как вы его назвали?
— Ты хочешь знать название фильма или как я его ласково называю?
— Название, — говорю я.
— У него нет названия. Но я называю его своей девушкой.
— Это даже блестяще. «У него нет названия, но я называю его своей девушкой».
— Нет. У него нет названия.
— То есть «У него нет названия» — это его название или у него нет названия?
— Кажется, ты нарочно притворяешься тупым.
— Ну, я…
— Название необходимо фильму, чтобы зрителю было как его обозначить, когда он покупает билеты или обсуждает его с друзьями. Чтобы маркетинговым отделам было чем зацепить зрителя. Чтобы свести фильм к чему-то, что зритель может проглотить, контролировать, понять.
— Ну, так вышло, что я люблю названия. Придумывать остроумные названия для меня большое удовольствие.
— Поскольку у меня нет намерения показывать фильм публике, нет и потребности в названии, — говорит он.
— Разумеется. Наверное. Немного по другому поводу вопрос: почему всякий раз, когда мы говорим, у вас меняется стиль речи?
— На что ты намечаешь?
— Намекаю.
— Да, намекаешь.
— Не знаю. Когда мы ехали в машине из больницы, вы говорили в простецкой манере. Потом был период, когда вы отвечали только цитатами из Библии.
— Я — чье-то творение, как и ты. И сотворил Бог человека по образу своему. Бытие, 1: 27.
— Вот видите, у меня ощущение, что вы просто вставили цитату, потому что я напомнил вам о Библии.
— Тебе довелось быть единственным свидетелем моего фильма. Когда ты посмотришь его целиком, я его уничтожу. Или, если я буду мертв, ты уничтожишь его вместо меня. Таковы правила.
Я киваю, хотя, конечно же, не буду этого делать. Для Инго я — как Макс Брод для Кафки. Этот фильм, даже если в течение следующих трех месяцев он скатится в невнятную белиберду, должен быть спасен для потомков. Мир должен его увидеть. Но самое важное — я должен посмотреть его семь раз.
