К приходу новых товарищей разгорелась борьба по вопросу об организации камерной коммуны в четырнадцатой камере. Все в камере высказывались за организацию коммуны, однако общую коммуну организовать не удавалось. Препятствием к созданию коммуны являлось следующее обстоятельство: по уставу коллектива получающие с воли денежную помощь обязывались вносить в коллективную кассу определённый процент получаемых средств (имелись в виду регулярные получения), остальной суммой получавший пользовался по своему усмотрению. Благодаря такому порядку часть членов коллектива являлась материально обеспеченной и не терпела материальных лишений. Некоторая часть членов нашей камеры также была обеспечена. Когда был выдвинут вопрос о создании камерной коммуны, «богачи», как мы их называли, заявили, что они все свои суммы вносят в кассу коммуны. Когда мы подсчитали, поскольку получится на человека, если «богачи» свои суммы внесут, то оказалось, что коммуна будет на каждого человека иметь от 8 до 10 руб. в месяц, в то время как пользовавшиеся коллективной кассой измеряли свой бюджет от полутора до трёх рублей в месяц. Наша большевистская группа при поддержке значительной части других членов камеры опротестовала предложение «богачей» и поставила условием создания коммуны материальное равенство членов коммуны с членами коллектива, пользующихся только помощью коллективной кассы. Наше условие ставило перед «богачами» вопрос внести все свои средства в кассу коллектива и на равных материальных правах войти в коммуну или сохранить свои средства и остаться вне коммуны. Часть «богачей» согласилась, но значительная часть это условие не принимала, поэтому коммуна существовала только частично, а общекамерной коммуны организовать не удалось.
Спор по этому вопросу не прекращался во всё время нашей каторжной жизни.
— Мы хотим, — заявляли наши противники, — улучшить материальное положение четырнадцатой камеры, как находящейся в худших условиях режима, и потому считаем правильным оставление всех средств в коммуне.
— Мы принципиально возражаем против улучшения нашего материального положения за счёт «богачей»: уравняйтесь с нами в средствах, войдите в коммуну.
Бесконечные доводы с обеих сторон не убеждали и не давали никаких результатов. Предлагался целый ряд различных комбинаций и вариантов, но мы твёрдо настаивали на принятии наших положений. Камера раскололась на два лагеря, и коммуна не налаживалась.
Вождями наших противников в вопросе организации коммуны были: Файнберг С. Р. и Хаим Пестун, называвший себя «интернационалистом». Оба были интеллигенты и считали, что они являются помехой организации коммуны, и «страдали» от того, что коммуна не создаётся.
Оба эти мягкотелые интеллигенты решили «пожертвовать» собой и однажды выступили с довольно напыщенным заявлением, приблизительного такого рода:
— Ввиду того, что разрешение такого важного политического вопроса, как создание камерной коммуны затянулось, и, по-видимому, мы, как противники выдвигаемых левой группой товарищей принципов построения коммуны, являемся помехой её организации, мы во имя интересов единства камеры решили из четырнадцатой камеры уйти.
Из заявления получилось, что Файнберг и Пестун приносят себя в жертву во имя интересов четырнадцатой камеры. Это комичное заявление было встречено дружным смехом камеры и вызвало недоумение их сторонников.
Оба «вождя» осуществили «угрозу» и перешли в другую камеру, провожаемые смехом, остротами камеры. Понятно, уход «вождей» не подвинул дела коммуны, двумя оппозиционерами стало меньше и только.
В дискуссиях о коммуне стояли в стороне пепеэсовцы, они с самого начала заявили, что они в коммуну входить не будут и будут жить по-прежнему, то есть в индивидуальном порядке.
Коммуна наша, между тем, значительно возросла. К нам примкнули эсеры Итунин, Мельников, Лагунов, примкнули два анархиста, два грузина-меньшевика и др.
Тохчогло и Лагунов получали регулярно денежную помощь, внесли свои деньги в коллективную кассу и перешли на наш полуголодный режим.
Наступил 1914 г. В печати начали появляться тревожные статьи, между Францией и Германией отношения с каждым днём осложнялись и пахло серьёзным конфликтом. О войне говорить вслух ещё не решались.
Революционное движение в России начало нарастать. Грозность этого движения накладывало отпечаток на всю деятельность правительства. Министерство внутренних дел усиливало свою работу по борьбе с нарастающим революционным движением, развёртывало и усиливало жандармские и полицейские силы, ликвидировало остатки легальных профессиональных союзов, загоняя эти остатки в подполье.
Однако массовое революционное движение разливалось рекой и отличалось от прежних движений чёткой организованностью и выдержанностью.
Всё это отодвинуло наши внутренние вопросы на задний план.
