Управляющий не стал упираться и передал работы артели. Лезгины, не знавшие настоящей платы, какую получал подрядчик от завода, были радостно удивлены, что их заработок почти удвоился. С этих пор мы с Мишей стали в их кругу героями — шутка ли, всемогущего подрядчика устранить.
Из грузин и русских рабочих мне удалось сколотить на заводе группу, которая дружно голосовала за большевистскую резолюцию по докладу делегатов лондонского съезда 1907 года. Профсоюзы готовились к осеннему съезду горнопромьшленников: необходимо было разработать программу требований, а также подготовить рабочих Баку к возможной борьбе за эти требования. На одном из профессиональных собраний я был избран в комиссию по выработке требований. Работали над требованиями в Балаханах в помещении союза. Среди рабочих Баку имелось большое число местных и персидских татар, которые весьма неохотно примыкали к рабочему движению. Религиозные предрассудки в то время сильно господствовали над их умами, и на революционную агитацию они шли туго. Бурение и тартание нефти почти исключительно обсуживалось этими татарами.
Весьма важным служебным достижением являлась должность «ключника», стоящего у ключа и поворачивающего бур во время бурения. Рабочие-татары все силы прилагали, чтобы достичь этой должности. Хозяева умело использовали этот момент в целях усиленной эксплуатации рабочей силы. Поэтому подготовка для возможной осенней стачки требовала упорной и усиленной работы.
Я с большой охотой настроился на эту работу, но в Баку произошёл большой провал всей большевистской организации. Клички были раскрыты, в том числе и моя. В моё отсутствие был произведён обыск, забрали литературу и наган. Миша сумел меня вовремя предупредить, и с работы из Суруханов, где я ставил двигатель, я проехал прямо в город. Часть публики уже сидела в тюрьме. Мне предложили выехать в Красноводск и дальше в Ташкент. В Красноводск мне дали явку, но предупредили, что, возможно, она провалена, и рекомендовали осторожность.
Уехал я с большой досадой, что спугнули с большой и интересной работы.
Из Баку я выехал на пароходе. Осенние ветры сильно тормошили Каспий, и паршивенький пароходик кидался, как в испуге, из стороны в сторону. Моё скудное одеяние плохо защищало меня от воды и от холода. Как «дешёвый» пассажир, я торчал на верхней палубе, прижимаясь к пароходной трубе, которая кое-как согревала озябшее тело.
Целые сутки болтались мы по волнам, пока вдали не увидели сначала горы, а потом и красноводскую «косу».
В Красноводске я попробовал использовать явку и пошёл по адресу. Со всеми осторожностями я нашёл номер дома: дом как дом, ничего заметно не было. Я сел на другой поперечной улице и стал наблюдать за домом: никто оттуда не выходил. Потом раскрылось окно и показалась голова девочки. «Должно быть, никого нет, — подумал я, — иначе девочке не позволили бы выглядывать». Решил проверить. Рядом с явочной квартирой их дома на воротах была дощечка с надписью: «Дом Веретникова». Я подошёл к явочной квартире и постучал в ворота, — никто не ответил. Я ещё раз постучал, — открылась калитка, и передо мной оказался полицейский.
— Кого тебе?
— Веретников дома?
— Рядом, дальше! Лезут тут…
Я быстро ретировался, и калитка снова захлопнулась. Я же другой улицей ушёл к вокзалу. По-видимому, полицейский сидел в засаде, и я чуть не влопался.
Жара в Красноводске была необычайная. Я сначала после холодной ночи весьма обрадовался теплу, но скоро почувствовал, что буквально жарюсь. Горы кругом Красноводска имели красную окраску и поэтому казались раскалёнными. Красноводск стоит во впадине, зажатый между горами, как будто в печке. Пока составлялся поезд, я почти не вылезал из моря. Оно у Красноводска удивительно прозрачное и тёплое. Наконец поезд составили, я взял билет, и мы поехали по пустыне, которая начинается после Красноводска. Горячий ветер поднимал густые облака мелкой раскалённой пыли, которая проникала во все щели вагона. В вагоне становилось настолько душно, что многие пассажиры теряли сознание. Поезд шёл довольно быстро. Я сел на ступеньки вагона, но и здесь было невыносимо жарко. Пустыня была безбрежной. Быстро уносились назад пылающие горы Красноводска, а впереди виднелись огромные тенистые деревья, и между ними иногда поблёскивала вода. Но сколько мы ни ехали, а доехать до деревьев и воды не могли; вместо них попадались весьма редкие и небольшие травяные кустики «перекати-поле», а впереди продолжали маячить тенистые рощи и вода.
— Вишь, как сад с водой, — проговорил сидящий на другой ступеньке пассажир и показал пальцем на видневшуюся вдали рощу.
— А что же мы никак до них не доедем? — спросил я.
— А там их нетути. Марево всё. Вот энти кустики и кажутся деревьями, а деревьев-то на самом деле никаких лет. Одно марево.
Однако это «марево» и мне начало причинять большие страдания: воды в поезде нет, во рту высохло, язык сделался толстым и неповоротливым. На редких станциях воды было мало, и пассажирам её не давали за исключением больных, которым понемногу вливали в рот.
