Он торопливо поцеловал ее, потом, на излете поцелуя, коротко прижал к себе, одной рукою обняв за плечи, вдруг замер, как будто прислушался... И Тоня почувствовала, что в это мгновение он забыл и о больном сыне, и о коне, нетерпеливо фыркающем у него за спиной, и вспомнил совсем другое – то, что происходило с ним всегда, когда он ее обнимал... Она замерла, не зная, что делать. Оттолкнуть его, поторопить или обнять самой, скользя руками, губами по его плечам, груди, животу?.. Он глухо охнул, стиснул ее так, что она вскрикнула, и оттолкнул так сильно, что она с трудом удержалась на ногах. Он даже не ее оттолкнул, а себя оттолкнул от нее.
Через минуту конский топот звучал уже за поворотом дороги. Тоня пошла туда же и вскоре оказалась на той самой опушке, с которой был виден его двор.
Конь стоял посреди двора рядом с телегой, Кастусь надевал на него хомут. Дверь избы открылась, на пороге показалась высокая простоволосая женщина в белой рубахе и темной юбке. На руках она держала Базыля, его ноги и руки беспомощно свисали вниз. Тоня вздрогнула: было что-то величественное в ее тяжелой походке, во всей ее статной фигуре.
«Это жена его, что ли?» – с необъяснимым страхом подумала она.
Но, присмотревшись, поняла, что женщина в белой рубахе, конечно, не жена Кастуся. Она была уже не первой молодости, даже, пожалуй, старухой она была: издалека было видно, что волосы серебрятся сплошной сединой. Она понесла мальчика к телеге, а из избы вышла еще одна женщина – молодая, невысокая, в длинной ночной рубашке, с полурасплетенными темными косами. Она тоже держала на руках детей, двоих, совсем маленьких, они плакали, и она качала обоих, прижимала к себе, пытаясь успокоить. Лицо у нее было заспанное и испуганное, это было ясно видно в пронзительном лунном свете. Оба младенца, как сговорившись, одновременно зашлись особенно заливистым плачем, и она в отчаянии опустила руки, словно собираясь бросить их на землю.
Высокая женщина передала больного мальчика Кастусю и, пока он укладывал сына на застланную соломой телегу, вернулась к дому.
– Дай сюды малых, – услышала Тоня грудной суровый голос. – Чаго узбурылася? Идзи карми, без цябе управимся.
Она произнесла это так властно и так уверенно взяла у молодой из рук младенцев, что невозможно было представить, чтобы та не отдала их или они не успокоились бы. Дети замолчали. Не глядя на темноволосую женщину, которая послушно пошла за нею, высокая старуха скрылась за дверью избы.
Кастусь дернул вожжи; телега выехала со двора. Он проехал так близко от стоящей у опушки Тони, что она почти заглянула ему в лицо, разглядела сведенные брови, глубокую морщину между ними, белое стреловидное пятнышко у виска... Суровость в его глазах была та же, что и в голосе седой старухи.
«Да это же мать его, – догадалась Тоня. – Ну да, Базыль про таткину матку говорил, даже имя называл. Христина?»
Но тут же она перестала думать про старуху с суровым голосом и даже про его жену – перестала. Она думала только о том, что сегодня они уже точно не увидятся, и непонятно, увидятся ли завтра, ведь он не сказал ей, куда приходить и когда... Тоня не знала, что он говорит дома, когда каждый вечер, под самую темноту, уходит в лес, где она ждет его на поляне. Она знала только, что эти встречи всегда торопливы, кратки, что во время их он молчалив, невесел, но все равно страстен с нею.
Сама она ничего никому не объясняла, уходя на эти поздние свидания. Катя и без объяснений уже через неделю обо всем догадалась. Да и что можно было скрыть в деревне, где каждый человек, хоть местный, хоть приезжий, был на виду каждым своим помыслом и шагом?
– Смотри, Тонька, – сказала как-то Катя, глядя, как та причесывается перед тусклым хозяйским зеркалом. Тоня считала, что волосы у нее тонкие и бесцветные, но Кастусь любил перебирать их – говорил, они как речка в горсти, – поэтому она всегда распускала их по плечам, когда шла к нему. – Тебе-то что, ты как приехала, так и уедешь, а ему тут еще долго икаться будет. Бабы вам уже все косточки перемыли, знаешь?
– Не знаю.
– Ну так знай. Но это я тебе так, для общего развития говорю. Какое твое дело, что там дуры деревенские плетут! Ты насчет другого смотри... Знаешь, детей сколько у него? Мужик, видно, плодовитый. А тебе, я так думаю, в матери-одиночки рановато пока. Какие твои годы, еще сто раз замуж выйдешь! Я это к чему? Тут, говорят, бабка есть, по травам большая специалистка. Разные отвары делает. И чтоб выкидыш получился, и противозачаточные, для предусмотрительных. Хочешь, точнее узнаю?
Тоне тошно становилось от этих сочувственных советов. Она и прежде не относила себя к предусмотрительным людям – ей всегда казалось, что жизнь шире и глубже человеческой о ней догадки, – и уж тем более ничего не пыталась предусмотреть сейчас. Единственное, что она загадывала наперед: встретятся они сегодня только вечером или им удастся побыть вместе и днем, когда все бывает между ними иначе, не по-вечернему, не второпях?..
