– Но это совсем не так, почему ты не понимаешь? – удивленно и терпеливо объяснял Марко. – Если ты хочешь, я потом могу тебе это нарисовать как дерево генеалогии. Но очень понятно даже без рисунка! Она рассталась со своим мужем Ермоловым и уехала из России. Она оборвала эту нить, ты понимаешь? Так получилось, я знаю почему, и могу тебе потом рассказать. Я знаю это от моего отца, а ему рассказал его отец, за которого Ася вышла замуж уже в Италии. Он был ее второй муж. Это сложно понимать для тебя, эти родственные связи? – Видимо, от волнения в его речи снова появились легкие неправильности. – Но ты можешь в них не слишком задумываться.
– Я... не слишком... – пробормотала Маруся. – Я понимаю. Она оборвала ту нить, и никакого родства с теми людьми... с Ермоловыми, у нее не осталось.
– Осталось, – вдруг сказал Марко.
– Тот мальчик, ее сын? Но он вырос совсем отдельно, они про него в Москве даже не знали, – торопливо сказала Маруся. И добавила еще торопливее: – Я... случайно про это слышала.
– Нет, я говорю не только про мальчика, – покачал головой Марко. – Я говорю не про родственную связь, а про другую. Ася уехала от Константина Ермолова, у нее стала другая семья, и у него стала другая семья, но она все равно его любила. Она до самой смерти любила только его, хотя вышла замуж за моего деда и родила моего отца. Это так, я точно это знаю. И это важно. Ты понимаешь? Между ней и Константином Ермоловым нет родства, но то, что между ними, – важно. Это как раз те немногие вещи, про которые я знаю, что они – важно.
– Да, – сказала Маруся. – Это важно.
Ей казалось, что эти оборванные нити с печальным свистом носятся прямо у нее над головой. Давным-давно два человека оборвали их, хотя любили друг друга, и жизнь каждого из этих двоих пошла отдельно, пошла совсем не так, как могла бы пойти, и все закружилось, все как-то сложилось в жизни каждого из них, но вместе они уже не были никогда.
И вот теперь Маруся не просто знала, а физически чувствовала, что оказалась последней в одной из этих двух оборванных нитей. И еще она знала, точно так же чувствовала, что Матвей оказался последним в другой. Это было глубже кровного родства, это касалось сердца каким-то очень странным дыханием...
Двери в каминный зал распахнулись сразу двумя створками. Франческа Маливерни остановилась в дверях и сказала:
– Все кончилось. Пойдите к нему, дети.
Она сказала это по-итальянски, но Маруся поняла каждое слово.
– Ты измучилась и устала, – сказал Марко.
Они остались наедине впервые за эти последние дни, отмеченные ежеминутной величественной суетой похорон. Маруся понимала, что избежать присутствия на них невозможно, да ей и не хотелось обижать Марко и Франческу, но все-таки эти дни были для нее тягостными. У нее никогда в жизни не было никаких родственников, кроме мамы и бабушки Даши, поэтому то, что она увидела во время похорон Паоло Маливерни, было для нее слишком непривычным. Родня Маливерни оказалась такой многочисленной, что после десятого примерно лимузина, прибывшего к вилле, Маруся перестала считать, сколько людей состоит с ними в родстве. Конечно, приезжали и друзья, и коллеги по Падуанскому университету, где Паоло Маливерни был профессором, но Марусе казалось, что больше всего съехалось именно родственников – скорбящих, молчащих, плачущих, соболезнующих.
Гроб так завалили цветами, что строгий профиль Маливерни был среди них едва заметен. Марусе трудно было представить, что эти цветы, и вереница машин у калитки, и толпа людей, и потемневший мрамор фамильного склепа на кладбище – все это связано с ее отцом, а значит, как-то связано и с нею. Она так и не могла осознать, что Паоло Маливерни ее отец... Происходящее сейчас в его доме происходило словно бы отдельно от нее, она чувствовала во всем этом только обязанность, которой невозможно избежать.
Сначала Маруся надеялась, что ей удастся как-нибудь затеряться в толпе людей, но вышло так, что пришлось сесть у самого гроба рядом с Марко и Франческой, и каждый, кто подходил выразить им соболезнование, выражал его и ей тоже. От этого у нее вскоре заболела голова, а часа через два она поймала себя на желании лечь прямо на пол за стульями и уснуть. Ей стыдно было такой своей бесчувственности к происходящему, но она ничего не могла с собою поделать.
Она думала, Марко всего этого не замечает, но, наверное, ее состояние было слишком очевидно, потому он и сказал о ее усталости.
– Нет, не устала, ничего, – попыталась возразить Маруся.
– Ты не умеешь обманывать, – чуть заметно и невесело улыбнулся он. – У тебя слишком честные глаза. Ты устала, а впереди еще дни с нашими родственниками, которые приехали издалека. Я думаю, тебе лучше уехать на эти дни и отдохнуть. А потом вернуться к нам опять.
– Куда уехать, в Москву? – не поняла Маруся.
Хотя обратный билет у нее был с открытой датой, но все-таки это был один билет, и денег для того, чтобы через неделю снова приехать в Падую, у нее, конечно, не было.
