Тоню вовсе не страшила эта очевидная, так всех удивляющая взрослость ее маленького сына, как не страшила и перспектива его будущей женитьбы. У него и сейчас была отдельная, совсем для нее закрытая жизнь, но в этой своей отдельной жизни он всегда помнил о том, что ей нельзя волноваться и поднимать тяжести, и она знала: так будет и после того, как в его жизни станет главной какая-то женщина, которой он отдаст свое сердце. Оно все равно не принадлежало ей, его сердце, это Тоня тоже знала, и это никогда не обижало ее. Она даже почти радовалась такой его отдельности от нее. В этом была надежда на то, что ее неспособность к счастью никогда не передастся сыну.
Она не боялась, что сердце его будет принадлежать другой женщине, она радовалась, что этой женщиной стала Анюта, потому что Анюта его любила, и в сорок лет любила так же, как в семнадцать, а больше ей от жены ее сына не нужно было ничего. Но она почему-то никогда не думала, что Сережино сердце может совпасть с ее собственным сердцем вот в таком простом физическом смысле... И теперь Антонина Константиновна стояла у окна, смотрела на пустой после Матвеева отъезда двор и чувствовала растерянность и страх.
К тому же еще Матвей... Вот к нему чувство у нее было совсем другим. Во внуке с самого его рождения не было для нее ничего закрытого, тайного, отдельного. Светлый, ясный, любимый, в самой серединке души живущий мальчик. И вдруг его тоже накрыло это глубинное, общее, неизвестно откуда взявшееся и, получается, неизбывное ермоловское несчастье... В соединении с Сергеевой болезнью это внушало Антонине Константиновне даже не страх, а какой-то неодолимый ужас.
Анна вошла домой не с улицы, а из кухни – через дверь, которой квартира соединялась с редакцией. Антонина Константиновна слышала, что в редакции сегодня весь вечер шла гулянка.
– У нас сегодня свадьбу празднуют, – сказала Анна, входя. – Павлик наш женится, редактор. На Рите, дизайнере. Невероятная пара, смешная очень. Он – вечный такой ребенок, умница беспомощная, она – самая что ни на есть современная девица, жесткая, насмешливая. А друг в друга влюбились. Загадка природы! Я на минутку забегала их поздравить.
– А я волнуюсь, Анечка. – Антонина Константиновна никогда вслух не называла невестку Анютой, это имя принадлежало только Сергею. – Матвей...
И тут она поняла, что не знает, известно ли Анне о том, что происходит с Матвеем. Если неизвестно, то, конечно, не стоит и говорить, и без того ей хватает волнений.
– Он что, сюда заезжал? – удивилась Анна. – А мне сказал, в Зяблики поедет. Я с ним в больнице разминулась, по телефону только поговорила.
– Он передумал – в Сретенское решил. Устал, наверное, круглые сутки ведь на работе. За ключами приезжал.
– Сереже к вечеру лучше стало, – предупреждая ее вопрос, сказала Анна. – Гораздо лучше, и лечащий врач сказал, и зав кардиологией. Я знала, что так будет.
– Почему знала? – не поняла Антонина Константиновна.
– Потому что... – Анна помедлила, словно сомневаясь, надо ли об этом говорить. – Знаете, я не выдержала и позвонила Марусе.
– Ты позвонила? – поразилась Антонина Константиновна. – Ты разве знала, где она?
– Сережа знал. Всегда, с самого начала. Когда она убежала с этим полковником.
– Я не думала, что он знает...
– Я тоже. Он ведь не говорил. А теперь... Я как-то поняла, что он ее ждет. Спросила, нельзя ли ее как-нибудь найти, и оказалось, он все про нее знает. Она в цирке работает. Я из справочника взяла телефон, и она мне через десять минут перезвонила.
– Быстрая девочка, – усмехнулась Антонина Константиновна.
– Чуткая девочка. Я, еще когда она у нас жила, это поняла. Я ведь вахтерше не сказала, зачем звоню. Она как музыкальная шкатулка. – И, заметив, что по лицу свекрови опять мелькнула недоверчивая усмешка, Анна объяснила: – Шкатулку нашу иногда заденешь, и колокольчики начинают звенеть. Сами собой, от прикосновения. Или даже не заденешь, а просто... рядом вздохнешь. Ну вот, – улыбнулась Анна, – сначала Матюшка к Сереже приходил, потом она, и к вечеру он совсем переменился. Исчезло это, – тихо добавила она. – Вот то, чего мы с вами больше всего боялись, беспомощность его, безнадежность. Ради этого кого только не позовешь!
– Да, – задумчиво проговорила Антонина Константиновна. – Ради этого – да.
Как слезами нельзя было помочь горю, так и пустыми хлопотами невозможно было помочь жизни идти иначе, чем сама она, жизнь, зачем-то решила. Она давала знать о своем решении множеством отчетливых примет, ясных знаков, и не было на свете человека, который мог бы вмешаться в ее ход.
И даже такого, который мог хотя бы предугадать этот все набирающий обороты могучий ход, не было тоже.
