Сначала ему показалось, что она похожа на Никитку. Доверчивость уж точно была такая же и такая же готовность к счастью. Но потом, когда он разглядел ее не урывками, в водительском зеркальце, а получше, в отблесках каминного огня, то сразу понял, что и доверчивость, и готовность к счастью – это все-таки не главное в ней и не это к ней притягивает.
Главным было то выражение – или даже не выражение, а что-то более глубокое, он просто не знал, как это назвать! – которое стояло у нее в глазах так, как будто в них были зажжены свечки. Он и в первую, совсем короткую с ней встречу, когда она пыталась показывать карточные фокусы, заметил это необычное, не связанное с внешним освещением сиянье ее глаз. А теперь оно потрясло его совершенно.
Она смотрела на него с таким вниманием, с каким никто никогда на него не смотрел, и, как Матвей с изумлением понял, смотрела даже не на него, а прямо ему в душу. Но при этом в ее пристальном внимании не было ни капли желания покопаться в его душе и извлечь из нее пользу для себя, а было то, что вызывало в его душе какой-то очень сильный всплеск, делало ее ясной для него самого. Все, что даже наедине с собою, не говоря уже об общении с другими, было для него смутным и тревожным, становилось понятным во взгляде ее сияющих глаз. Да и не только глаз – когда она пропела простую песенку про весенний колокольчик, Матвею захотелось смеяться от сознания простоты и правильности жизни, своих сил, своего настоящего и будущего. Было в ее голосе что-то такое, что убеждало в этом непреложно.
И когда она вдруг бросилась бежать от него – он даже не понял, почему это произошло, что он сказал не так, – у него было такое чувство, как будто на улице разом выключили весь свет и он остался в кромешной темноте и кромешном же одиночестве.
В таком смятенном состоянии он и приехал к родительскому дому на Малой Дмитровке.
– Матюшка? – удивилась мама, когда он неслышно вошел из прихожей в гостиную, где она читала, с ногами забравшись на изогнутую колбасой козетку. Эта бессмысленная штука стояла в ермоловской квартире всегда, и потому никто даже не думал от нее избавиться, несмотря на ее явное неудобство. – Ты же сказал, в Зяблики сегодня на ночь поедешь. Случилось что-нибудь?
Персонального водителя, как для прежней директрисы, для Матвея нанимать не пришлось. Он сам водил синюю школьную «Тойоту», купленную для директора еще при Лесновском, и приезжал в Зяблики по своему личному расписанию.
– Ничего, ма. То есть да, случилось. Все бумаги по школе мне подписали.
– Умница! – обрадовалась мама и тут же засмеялась: – Костюм теперь снимешь, в джинсах своих обожаемых будешь ходить. Жалко, между прочим. Тебе костюм идет, ты в нем до невозможности элегантный.
– Это папе костюм идет, а я, как надену, сразу депутата вспоминаю, – хмыкнул Матвей. – Ты галстук за штуку баксов купил – дурак, за углом дают за две.
– А ты не вспоминай, – посоветовала мама. – Ну, как там твоя школа? Я уже и забыла, когда тебя последний раз видела.
Когда Матвей сообщил ей о своей новой работе, то очень удивился тому, что она совсем не удивилась такому его выбору.
– А я всегда знала, что ты не сможешь всю жизнь заниматься бессмысленным делом, – объяснила она. – Какой-то криминальный депутат, бизнес его, предвыборная кампания... Должно же было все это тебя когда-нибудь разочаровать.
Матвей счел за благо не объяснять маме, что никогда и не был очарован депутатом Корочкиным и работал у него совсем по другой причине. Жизненная энергия била из того фонтаном, в Корочкине была та простая, не пытающаяся себя осмыслить сила, которой Матвей совсем не чувствовал в людях, окружавших его, например, в университете. И он захотел стать частью этой силы и захотел научиться управлять такой энергией, потому что понял, что управление ею – это и есть управление заводами, газетами, пароходами и, главное, людьми.
Нельзя сказать, что он всему этому не научился. Просто в конце концов понял, что больше не хочет платить за эту учебу требуемую цену.
– Ага, вот что про школу! – усевшись на ковер рядом с козеткой, вспомнил он. – Есть у тебя какой-нибудь знакомый искусствовед, чтоб не убогий и чтобы историю искусств мог у мелких детей нескучно вести?
– Какие высокие требования к искусствоведу, – улыбнулась мама. – Которое главное?
– Оба главные. Чтоб без занудства объяснил, почему Парфенон – это красиво, а дом на Рублевке в виде Парфенона – не очень.
– Маленький ты мой директор! – засмеялась она. – Да если бы это было так легко объяснить, и искусствоведы были бы не нужны!
– Ну, ты же мне когда-то объяснила, – пожал плечами Матвей. – Как тебе это удалось, не понимаю. Я вот не то что детям, даже учительнице не могу объяснить, чем Толстой лучше «Космополитена».
– Выдающаяся, должно быть, учительница. А про Толстого тебе папа когда-то объяснял – забыл? Тебе тогда лет двенадцать было, а ты между тем прекрасно все понял.
– Папа объяснять умеет, – улыбнулся Матвей. – Где он, на работе?
