– Ты свое передал, теперь мое запоминай, – сказал он. – Со школой этой все равно вы обломаетесь, лучше и не начинаться. Если что, не дай бог, случится – с учительницей какой-нибудь, еще с кем, или электропроводка ненароком загорится, – соберу толпу журналистов, включая телевидение. Это я могу, ты знаешь, раз такой насчет депутата осведомленный. Тем более тут не предвыборная кампания. Детишки, святое дело, сразу все откликнутся, притом бесплатно. Шум подниму такой, что кто вас прислал, тот и заткнет. Все запомнил или запишешь?
– Грамотно говоришь... – процедил коренастый. – А по родному городу как, не боишься ходить?
– Получается, не боюсь, – усмехнулся Матвей. – На интервью с больничной койки репортеры еще скорее сбегутся. Так что подумайте. А то вы по дурости костей наломаете, а начальству, смотришь, активность ваша и не понравится.
– Че он гонит, Витек? – Второй бандит незаметно обошел Матвея и оказался у него за спиной. – Типа, борзый?
Матвей сделал небольшой шаг в сторону, чтобы видеть обоих. Хоть он и понимал, что драки наверняка не будет, но привык на всякий случай контролировать подобные перемещения.
– Ладно, – нехотя проговорил коренастый. – Ему в падлу с нами разговаривать. Ну, тогда...
Что «тогда», он сказать не успел.
– Матвей! – раздался звонкий голос. – Это же бандиты, да? Они же убить тебя хотят!
И прежде чем Матвей успел не то что ответить, но хотя бы сообразить, откуда она здесь взялась, Маруся выскочила у него из-за спины, из-за его машины, подбежала к коренастому и, схватив его за рукав, дернула так сильно, что тот чуть не упал от неожиданности.
Бандит отреагировал на это так, как реагирует не умеющее осмыслять свое состояние животное, когда стремится выместить на случайном человеке злость, которую оно бессильно выместить на человеке неслучайном. Он проревел что-то невнятное, сплошь состоящее из матерных окончаний, и, одной рукой отшвырнув от себя Марусю, другой, пока она еще не успела упасть, ударил ее. Сразу после этого оба бандита бросились бежать. Видимо, все-таки не до такой степени они не умели осмыслять свои поступки, чтобы не догадаться, что Матвей вряд ли сделает вид, будто ничего не произошло.
Но он не способен был в этот момент делать вообще никакого вида. Холод в голове и ярость во всем теле, именно это охватило его сейчас. Это было редкое, опасное его состояние; последний раз такое происходило с ним в тот день, когда по его вине погиб Сухроб Мирзоев.
Матвей бросился к Марусе и, одной рукой быстро проведя по ее голове, по плечам, другой выхватил из-за пазухи пистолет и дважды выстрелил под ноги убегающим. Пули ударились об асфальт, взвизгнули в тишине пустынного двора; бандиты запетляли; Матвей выстрелил еще раз. Один из них метнулся в подъезд, а другой закружился на месте, как собака, к хвосту которой привязали жестяную банку.
– Погоди, Марусенька, – почувствовав во время короткого прикосновения, что с ней не случилось ничего страшного, торопливо выдохнул Матвей и побежал к бандиту.
Теперь он видел уже не широкоскулое лицо с узко поставленными глазками и даже не очертания коренастой фигуры, а только ослепительное, как ненависть, пятно, которое хотел погасить любой ценой.
От первого же его удара это пятно словно размазалось по асфальту. Это был один из самых жестоких ударов – направленный почти на убийство. Только холодная голова в последний момент позволила Матвею выбрать это «почти»...
– Скажи спасибо... – процедил он.
И замолчал. Он не знал, кому и чему должен говорить спасибо лежащий без сознания человек. Наверное, только тому, что каждая минута без Маруси казалась Матвею бессмысленной.
– Еще раз тебя увижу, убью, – все-таки сказал он.
И, спрятав пистолет за пазуху, не глядя больше на глупое распластанное пятно, побежал обратно к машине, рядом с которой оставил Марусю.
Он вернулся так быстро, что она не успела даже встать – так и сидела на асфальте, прижав руку к щеке. Матвей присел перед нею на корточки и снова провел ладонями по ее плечам. Только на этот раз он сделал это не торопливо, а совсем медленно, словно вслушиваясь в ее плечи, руки, губы... Губы у нее все еще пахли чаем из розовых лепестков, и Матвей почувствовал, что Марусино сердце бьется как будто бы не в груди даже, а прямо в губах, в той самой точке, которой он касается поцелуем.
Она обхватила его шею, еще пока они целовались, и обняла крепче, когда поцелуй закончился. Ее пальцы вздрагивали у него на затылке, как рыбки в ручье. Матвей взял Марусю на руки, встал и, прижимая ее к себе, пошел к машине. Он не понимал, куда идет и зачем, только чувствовал, что Марусино сердце бьется теперь не в одних лишь губах, но во всем ее теле, потому что теперь он прикасается не к губам только, но ко всему ее телу, которое чувствует так, словно это и не она даже, а сам он, весь он.
