Спустя пять минут из щелей меж бетонных колец выползли тараканы с червями. Они, как после дождя, один на другом, извивались под Домрачёвыми ногами. Сначала он был рад компании, но скоро червяки стали накидываться на тараканов и, обвивая их, душить и съедать. Когда с тараканами было покончено, они, обнаглев, принялись за Степана Фёдоровича. Гадкие черви загнали золотоискателя в угол. Тот не знал, куда деваться, поэтому полез на стену. Он цеплялся за выступы ногтями, вгонял их в ямочки, из которых на его глазах стали прорастать корни, сыпля в дыру рыхлую почву. Её стало так много, что ноги Степана Фёдоровича потеряли возможность двигаться. Ещё и его мама отчего-то уселась у колодца и заунывно заплакала, держа в руках четыре гвоздики.
— Чего ревёшь?! — крикнул ей Домрачёв.
— Спи, Стёпочка, спи, кровиночка моя, — слезливо отвечала мать.
— Чего нюни распустила? Лучше бы помогла меня отсюда вытащить. А то уселась и ревёт, — забурчал Степан.
— Да как же я тебя отсюда вытащу? Отсюда выхода нет, дорогой мой. Нужно тебя отпустить.
— С дуба рухнула, старая?! — кричал на мать Домрачёв. — Тут метров пять — не больше. А ну лестницу тащи! Быстрее, пока эти не прибежали! Я и тебе одну монетку дам!
— Монетку? — не поняла Инна Филипповна.
— Мало, что ли? — поражался наглости матери Домрачёв. — Ну две, хорошо, две! Карга старая! Куда тебе столько? И так скоро подохнешь. — Три! — обиделась мать.
— Ах ты сволота! Не много на четыре-то гвоздики? Хоть бы шесть притащила, жидовка! — крикнул Домрачёв и увидел, как Инна Филипповна начинает уходить. — Ну ладно-ладно! Стой! Три так три.
— Деньги вперёд, — сухо сказала мать.
— Вы посмотрите на неё. Ну ничего, скоро полакомитесь. Смотрите только, холестерин зашибёт, — обратился Домрачёв к червям и крикнул матери: — Лови! — он принялся швырять монеты вверх.
Когда Инна Филипповна не могла поймать монету, Домрачёв досадовал на неё:
— Ну ты что, косорукая, что ли? — Они холодные, Стёпочка.
— А, чёрт с тобой, — буркнул он и начал греть монеты, дыша на них и растирая. — Ну, нагрел. Лови. Не проворонь, смотри! — крикнул он и швырнул монету. — Ну, нормально? — уточнил он, когда Инна Филипповна поймала её.
— Вечно у тебя всё через одно место! — ругалась она. — Ничего, сойдёт. Ещё две!
— Обожди, тварь дряхлая. Не стыдно сына разувать? — спросил он её слезливо.
— А чего ж стыдиться? — удивлялась она. — Я тебе вот компотику наварила, дорогой мой.
— Мамочка, — Домрачёв заплакал. — Что ж ты сделала со мной? Мне опять ворона приснилась! На кого я стал похож?
— Да что ж я сделала с тобой? Каким родила, таким и сохранила. А ты спи-спи, дорогой… Она улетела.
— Ну посмотри! — закричал он. — Посмотри на это, — стянув с себя пушистую кепку, он показал ей лысину и старческие пятна. — Не твоих это рук дело? Не твоих?
— Моих, — грустно призналась она.
— И тебе мало? Тебе ещё мало? Решила до конца раздеть? Чего тебе всё неймётся? Дала жизнь, так дай пожить! — Домрачёв плакал. — Родила, воспитала и разошлись. Что ж ты всё за мной ходишь? Ворон своих шлёшь! Мало тебе родных на свете? За Людкой чего не ходишь?
— А я здесь, Стёпочка, — сказала ему сестра.
— И тебе денег, шельма?! — испуганно крикнул Домрачёв.
— Конечно, дорогой. Мы же родня, — ответила ему она.
— Родня мне эта! — истерично кричал Степан Фёдорович. — Привязались, как чёрт пойми! Что вы из меня все соки пьёте?! Сахарный я, что ли?! Я вам чем-то обязан, что ли?! Ну объясните мне, дураку! Не понимаю я!
— Обязан, конечно, Стёпочка, — сказала ему Людмила. — Только мы можем тебя отсюда достать.
— Как там девчата? — ехидно спросил Степан Фёдорович. — Не подохли ещё?
— Живут, Степан Фёдорович. Всё по тебе скучают. Где, говорят, дядька пропал?
— А меня, скажи, мать с сестрой в темнице держат!
— Кто ж тебя держит, Стёпа? Сам себя здесь и держишь. Ты денежки-то отдай и выберешься.
— Вам-то отдать? — усмехнулся Домрачёв. — Сколько надо?
— Три монетки, — сухо ответила Людмила.
— Каких это три! Обалдела, что ли? И тебе, и матери? По три?
— По три, Стёпочка, — ответила ему мать.
— Людка!
— Да, братик!
— Чего ж ты старая такая стала? Красавицей же была. А теперь посмотри на себя: жирдяйка морщинистая. Рожа, как я не знаю! Ящерица какая-то! Только слизь и слизывай! Кто ж такую полюбит? — сказал Степан Фёдорович и засмеялся.
— Никто, Стёпочка, и не любит, — с досадой отвечала Людмила. — Тебя только и любят.
— Вот ещё. На вот! — крикнул он и вновь показал лысину. — Полюбуйся! Полюби такого! Байкал самый настоящий!
— Ладно, полно вам, ребята, годами мериться. Давай деньги, и мы пойдём, — сказал Домрачёву отец.
— И тебе тоже? — возмутился Степан Фёдорович.
— А как же? Мне больше всех надо, — ответил ему Фёдор Аркадьевич.
— А знаешь что?
— Что?
— Я тебя всегда меньше всего любил! Понял? — зло кричал Домрачёв. — Нет! Я тебя вообще не любил! У тебя изо рта пахнет! Масла погрызть любитель?!
— И я тебя, Стёпа, никогда не любил, — холодно ответил ему отец.
— А я знаю, бать. Ты никого не любишь, кроме комаров своих да котов.
