Ясома бросился следом. Не успела Акэми пробежать и десяти шагов, как он настиг ее и швырнул на землю. Акэми лежала, прижавшись щекой к земле, задравшиеся полы кимоно обнажили ноги, растрепанные волосы закрыли ей лицо. Она чувствовала холодный ветер на груди.
Ясома не успел наброситься на нее, как что-то твердое ударило его в висок. Хлынула кровь. Ясома завопил от боли. Он оглянулся, но в этот момент получил другой удар по макушке. Ясома не почувствовал боли, мгновенно потеряв сознание. Голова его поникла, как у бумажного тигра. Ясома лежал, полуоткрыв рот, а над ним стоял бродячий монах с флейтой-сякухати, которой он и сражался.
– Гнусная скотина, – произнес монах. – Свалился быстрее, чем я ожидал.
Монах смотрел на Ясому, раздумывая, не лучше ли прикончить его. Если он и придет в себя, то вряд ли рассудок вернется к нему.
Акэми пристально смотрела на своего спасителя. Монаха в нем можно было признать только по сякухати. Судя по грязной одежде и по мечу на боку, он сошел бы за нищего самурая или бродягу-попрошайку.
– Все хорошо, – произнес монах. – Ни о чем не беспокойся.
Оправившись от потрясения, Акэми поблагодарила монаха и стала поправлять волосы и кимоно. Темнота вокруг пугала ее.
– Где ты живешь? – спросил монах.
– Живу? Вы хотите сказать, где мой дом? – переспросила она, закрыв лицо руками.
Акэми пыталась ответить сквозь рыдания, но не осмеливалась рассказать правду. В ее рассказе была правда – то, что мать, иная по натуре, пыталась торговать телом дочери, что Акэми вынуждена бежать сюда из Сумиёси, – но конец истории она придумала только что.
– Скорее умру, чем вернусь домой, – рыдала Акэми. – Столько пришлось вытерпеть из-за матери. Сколько раз меня выставляли на позор! Девочкой меня посылали на поле боя после сражения, чтобы обирать убитых воинов.
Ее трясло от ненависти к матери.
Аоки Тандзаэмон повел Акэми к небольшой лощине, где холодный ветер дул не так сильно. Подойдя к полуразрушенному храму, он широко улыбнулся.
– Здесь я и живу. Убого, но мне нравится.
Акэми не удержалась и переспросила, нарушая приличия:
– Как? Вы действительно живете здесь?
Тандзаэмон толкнул решетчатую дверцу и жестом пригласил ее войти. Акэми топталась на месте.
– Внутри теплее, чем ты думаешь, – сказал он. – Пол покрыт тонкой циновкой, но это лучше, чем ничего. Боишься, что я поведу себя как та скотина?
Акэми отрицательно покачала головой. Тандзаэмон не пугал ее. Она была уверена в его порядочности, к тому же монах был немолодой. Ему было лет за пятьдесят. Единственно, что ее смущало – грязь в маленьком храме и тяжелый запах, исходивший от тела и одежды Тандзаэмона. Идти ей было некуда, да и кто знает, что случится, если Ясома или подобный ему тип нападут на нее. Голову ломило от лихорадки.
– Я вам не помешаю? – спросила она, поднимаясь по ступеням.
– Конечно нет. Оставайся сколько хочешь.
Внутри старого храма стояла кромешная тьма и пахло летучими мышами.
– Подожди минутку, – сказал Тандзаэмон.
Акэми услышала удары кресала о кремень, и вскоре затеплился маленький светильник, который монах, верно, подобрал где-нибудь в отбросах. Она огляделась, удивленно заметив, что странный человек собрал в жилище все необходимое для хозяйства – несколько горшков и плошек, деревянное изголовье, несколько циновок. Сказав, что он приготовит гречневую лапшу, Тандзаэмон захлопотал около глиняного очага, подкинул древесного угля, хвороста, раздул огонь, подняв фонтанчик искр.
«Славный старик», – подумала Акэми.
Она немного успокоилась. Приют монаха уже не казался ей отвратительным.
– Ну вот, – сказал монах. – У тебя, кажется, жар, и ты устала. Простудилась, верно. Полежи, пока готовится еда.
Монах кивнул на постель из циновок и мешков из-под риса.
Акэми накрыла деревянное изголовье бумажным платком, который был у нее с собой, и легла, извиняясь за то, что отдыхает, когда хозяин работает. Одеялом служила рваная москитная сетка. Когда Акэми стала накрываться ею, какой-то зверек с горящими глазами выскочил из-под сетки, ударившись о ее голову, Акэми вскрикнула и уткнулась лицом в тряпку. Тандзаэмон, казалось, испугался больше Акэми. Он уронил мешочек, из которого доставал муку для лапши, просыпав половину себе на колени.
– Что это? – вскрикнул он.
Акэми ответила, не поднимая головы:
– Не знаю. Покрупнее крысы.
– Белка, верно. Они иногда заглядывают сюда на запах еды. Нигде не видно ее.
Приподняв голову, Акэми сказала:
– Вот она.
– Где?
Тандзаэмон, выпрямившись, огляделся. На загородке, окружавшей алтарь, из которого давно исчезло изображение Будды, сидела обезьянка, сжавшаяся под пристальным взглядом Тандзаэмона. Монах выглядел озадаченно, и обезьянка поняла, что ей нечего бояться. Она заерзала по загородке, на которой еще виднелись следы красной краски, потом уселась, вертя мордочкой, похожей на мохнатый персик, и часто моргая.
– Откуда она взялась? Ага, понятно! То-то я смотрю, что кругом разбросан рис.
Тандзаэмон направился было к обезьянке, но та проворно скрылась за алтарем.
