Проницательность старой женщины поразила Мусаси. Она вмиг разгадала его суть и простодушно изложила ее. В ее представлении Мусаси был кровавым и грозным существом.
Пронизывающий взгляд, грива волос, настороженность и готовность Мусаси сокрушить любого в ответ на малейший выпад не ускользнули от внимания Коэцу, но он пытался найти в Мусаси человеческие черты.
– Если вы не спешите, посидите с нами. Здесь тихо и покойно, лоне природы чувствуешь себя очищенным и умиротворенным.
– Соберу еще немного зелени и приготовлю вам похлебку, а потом чай, – сказала монахиня. – Вы любите чай?
Рядом с Коэцу и его матерью Мусаси чувствовал покой и гармонию со всем миром. Он скрывал воинственность, как кошка поджимает когти. Со стороны нельзя было подумать, что он находится с незнакомыми людьми. Мусаси не заметил, как снял соломенные сандалии и присел на коврике. Не стесняясь, Мусаси задал несколько вопросов и вскоре узнал, что мать Коэцу приняла монашеское имя Мёсю, что в мирской жизни она была примерной женой и хозяйкой, что сын ее действительно тот знаменитый знаток искусств и мастер. Фамилию Хонъами знал каждый профессионал-фехтовальщик. Никто лучше Хонъами не разбирался в мечах.
Мусаси не воспринимал собеседников как людей влиятельных и знаменитых. Для него они были случайные знакомые, которых он встретил в пустынном поле. Мусаси настроил себя на такой лад, чтобы не чувствовать скованности и не портить отдых семейству Коэцу.
Снимая кипящий чайник с костра, Мёсю спросила сына:
– Сколько, по-твоему, лет этому молодому человеку?
– Около двадцати пяти, – ответил Коэцу, взглянув на Мусаси.
– Только двадцать три, – покачал головой Мусаси.
– Неужели? – воскликнула Мёсю и стала задавать обычные при первой встрече вопросы: откуда он родом, живы ли его родители, где учился владеть мечом.
Мёсю говорила с ним как с внуком, и в Мусаси проснулся мальчишка. Забыв об этикете, он заговорил увлеченно и искренне. Жизнь Мусаси состояла из самодисциплины и суровых тренировок, он выковывал себя в клинок высшей пробы и не ведал ничего, кроме фехтования. Доброжелательность старой монахини растопила привычную сдержанность; Мёсю, Коэцу, чайные принадлежности на коврике удивительно гармонично вписывались в природу. Мусаси почувствовал нетерпение, у него не было привычки подолгу сидеть на одном месте. Он радовался, когда они беседовали, но когда Мёсю погрузилась в созерцание чайника, а Коэцу вернулся к эскизам, Мусаси стало невмоготу. «Что они нашли в этом поле? – удивлялся он. – Холодно, до настоящей весны далеко.
Если им нужна зелень, то нужно дождаться тепла, да и народу вокруг будет побольше. Всему свое время. И цветов и трав полно в сезон. А если приспело заняться чайной церемонией, какая нужда тащить посуду в такую даль? В их богатом доме есть прекрасная комната для чаепитий. Они, может, пришли сюда, чтобы рисовать?»
Заглядывая из-за спины Коэцу, Мусаси следил за быстрыми движениями кисти: художник не отрывал глаз от ручья, струящегося среди сухой травы. Он упорно пытался уловить движение прозрачных вод, но что-то ускользало от него. Не сдаваясь, Коэцу наносил на чистый лист волнистые линии.
«Рисование – не простая штука», – подумал Мусаси, с любопытством наблюдая за кистью Коэцу. Мусаси понял, что Коэцу сейчас переживает те же чувства, что и он, когда выходит на поединок с противником. В какой-то момент Мусаси ощущал единение с природой, но это настроение пропадало, едва его меч поражал противника. Оставалось воспоминание о волшебном миге собственного превосходства.
«Коэцу смотрит на воду, как на врага, – рассуждал Мусаси. – Вот и не может нарисовать ее. Он должен мысленно слиться с водой, чтобы проникнуть в ее образ».
Скука перерастала в оцепенение, и Мусаси забеспокоился. Он не мог позволить себе минуты праздности. Пора в путь.
– Прошу простить меня, – решительно проговорил Мусаси и взялся за сандалии.
– Уже уходите? – спросила Мёсю. Коэцу неторопливо обернулся:
– Не можете побыть с нами еще немного? Матушка сейчас приготовит чай. Насколько я знаю, сегодня утром вы дрались на поединке с главой дома Ёсиоки. Чай всегда полезен после боя, так, во всяком случае, считает князь Маэда. Чай укрепляет дух. Не знаю лучшего средства. По-моему, действие рождается из состояния покоя. Подождите немного, я к вам присоединюсь.
Значит, Коэцу знал о поединке! Может, в этом нет ничего необычного, ведь храм Рэндайдзи находится через поле от того места, где они сейчас сидели. Интересно другое – почему Коэцу раньше не упомянул о поединке? Воспринимал ли он сражение как нечто чуждое его миру?
Мусаси, взглянув на мать и сына, опустился на ковер.
– Если вы настаиваете… – произнес он.
– Угощений особых нет, но нам приятно ваше общество, – сказал Коэцу.
