– Разве можно так говорить? Неужели ты не чувствуешь благодарности к своему учителю? Дзисай не один год раздумывал, давать ли тебе свидетельство. Он не решался вплоть до своего смертного часа. Он поручил Тэнки передать свидетельство тебе, но с ним случилось непоправимое. Тебе должно быть стыдно.
– Мне безразличны желания Дзисая. У меня другие планы.
– Грех так говорить.
– Не придирайся к моим словам.
– Ты оскорбляешь человека, который учил тебя?
– Нет! Мой талант намного превосходит способности Дзисая, и я намерен затмить его известность. Жизнь в захолустье не для меня.
– Не шутишь?
– Совершенно серьезно.
Кодзиро не испытывал угрызений совести, хотя его откровения оскорбляли общепринятые приличия.
– Я благодарен Дзисаю, но свидетельство, выданное какой-то деревенской школой, принесет мне больше вреда, чем пользы, – продолжал Кодзиро. – Ито Иттосай, приняв такое свидетельство, не остановился на стиле Тюдзё, а создал собственный. Я намерен сделать то же. Меня увлекает стиль Ганрю, а не Тюдзё. Скоро имя Ганрю обретет славу, так что провинциальный документ мне не нужен. Возьми его в Кодзукэ и передай в храм, пусть хранится среди записи о рождении и смерти.
Кодзиро изрек это равнодушно, не выявив ни скромности, ни пренебрежения. Гэмпати укоризненно смотрел на него.
– Передай мое почтение семье Кусанаги, – вежливо сказал Кодзиро. – Скоро я отправлюсь в восточные провинции и навещу их.
Кодзиро широко улыбнулся, давая понять, что разговор окончен. Тон Кодзиро показался Гэмпати высокомерным, и он хотел отчитать юношу за неблагодарность и неуважение к Дзисаю, но передумал, поняв тщету увещеваний. Спрятав свидетельство в мешок, он сухо попрощался и пошел прочь.
Когда Гэмпати скрылся из виду, Кодзиро громко расхохотался.
– Он, кажется, мною недоволен! Ха-ха-ха! – Обернувшись к Матахати, проговорил: – А теперь послушаем тебя, мошенник!
Матахати нечего было сказать в оправдание.
– Признаешься, что выдавал себя за меня?
– Да.
– Я знаю, что тебя зовут Матахати. А полное имя?
– Хонъидэн Матахати.
– Ронин?
– Да.
– Учись у меня, бесхребетный болван! Видел, как я вернул свидетельство? Человек ничего не достигнет, не имея самолюбия, как у меня. Посмотри на себя! Украл свидетельство, живешь под фальшивым именем, зарабатываешь на чужой репутации. Что может быть омерзительнее? Сегодняшний урок, может, пойдет тебе на пользу. Кошка останется кошкой даже в тигровой шкуре.
– Я буду вести себя осмотрительно.
– Не стану тебя убивать, пожалуй, но и развязывать не хочу. Сам выпутаешься.
Кодзиро что-то придумал. Выхватив кинжал, он стал срезать кору со ствола прямо над головой Матахати. Стружки посыпались за шиворот Матахати.
– Вот только кисти нет, – проворчал Кодзиро.
– У меня за поясом есть тушечница и кисть, – заискивающе проговорил Матахати.
– Прекрасно. Воспользуемся.
Кодзиро, обмакнув кисть в тушечницу, стал что-то писать на затесе. Откинув голову, полюбовался своей работой. Надпись гласила:
«Этот человек – мошенник. Присвоив чужое имя, он шатается по деревням, обманывая людей. Поймав его, я оставляю здесь на всеобщее посмешище. Мое имя и боевой псевдоним принадлежат только мне.
– Вот так хорошо, – удовлетворенно произнес Кодзиро.
Ветер стонал в вершинах сосен. Кодзиро, оставив мысли о блестящем будущем, переключился на будничные дела. С горящими глазами он громадными прыжками понесся по темной роще.
В старые времена паланкином пользовались только представители высших классов, однако лишь недавно обыкновенным людям стал доступен более простой вид паланкина. Он представлял собой большую корзину с низкими бортами. К ней были приделаны четыре бамбуковых шеста. Седокам, чтобы не вывалиться, приходилось держаться за кожаные петли, прикрепленные к стенкам. Носильщики таскали паланкин под ритмичные выкрики, обращаясь с седоками как с камнями. Тем, кто пользовался этим средством передвижения, советовали дышать в ритм шагов носильщиков, особенно если те несли паланкин бегом.
– Э-хо! – кричал носильщик впереди.
– Я-хо! – отзывался его напарник, державший задние ручки носилок.
Подобный паланкин, сопровождаемый восемью приближенными, глубокой ночью появился в сосновой роще близ улицы Годзё. Четверо несли фонари. Носильщики и свита дышали, как загнанные лошади.
– Мы на улице Годзё!
– До Мацубары добрались!
– Немного осталось!
Фонари украшала монограмма, какой пользуются куртизанки из веселого квартала Осаки, но в паланкине сидела не женщина, а рослый мужчина.
– Дэнситиро, – крикнул один из сопровождающих, – Сидзё!
Дэнситиро не слышал – он спал, голова его болталась, как у бумажного тигра. Корзина наклонилась, один из носильщиков поддержал седока, чтобы тот не вывалился.
Открыв глаза, Дэнситиро пробормотал:
– Горло пересохло. Дайте сакэ!
