— Видишь? Какое еще нужно доказательство? — гордо проговорила Акэми.
— Пустые слова, бессмысленная выдумка, которую сочиняют поэты.
— В Сумиёси есть еще цветы и вода, которые помогают человеку забыть о чем-нибудь.
— Предположим. А тебе это зачем?
— Очень просто. Спрячу раковину в оби или в рукав и все забуду. Самурай рассмеялся.
— Хочешь стать более рассеянной, чем сейчас?
— Да. Хочу забыть все. Меня преследует нечто, мучающее меня днем и не дающее заснуть ночью. Вот я и разыскиваю раковину. Не уходи, поищем вместе.
— Нашла время для детских игр! — презрительно проговорил самурай и, вспомнив о задании, умчался прочь.
В минуты грусти Акэми казалось, что она обретет покой, забыв прошлое и живя одним настоящим. Она пока не решила, как поступить с дорогими ей воспоминаниями — сохранить их или выбросить в море. Если вправду существует раковина забвения, она не оставит ее при себе, а подсунет в рукав Сэйдзюро. Акэми вздохнула, воображая, какой приятной станет жизнь, если тот о ней забудет.
От мысли о Сэйдзюро у Акэми похолодело сердце. Она считала, что он существует на свете только для того, чтобы погубить ее юность.
Когда он досаждал ей объяснениями в любви, Акэми находила спасение в мыслях о Мусаси. Воспоминания о нем не только спасали ее, но и доставляли страдания, вызывая желание перенестись в мир фантазии. Она боялась своей мечты, подозревая, что Мусаси давно о ней забыл. «Как бы изгнать его образ из воспоминаний!» — сокрушалась Акэми.
Голубые воды Внутреннего моря вдруг повлекли ее к себе. Акэми вздрогнула. Как легко можно исчезнуть в них!
Мать Акэми, а тем более Сэйдзюро не знали, что девушку посещают отчаянные мысли. Все считали ее счастливой, немного капризной, бутоном, которому еще предстоит расцвести и познать настоящую любовь. Око и посетители «Ёмоги» обитали за пределами существа Акэми. Она смеялась и шутила в их присутствии, звеня колокольчиком на оби, манерничала, когда требовалось, но, оставаясь одна, впадала в задумчивость и грусть.
Слуга из постоялого двора прервал ее размышления. Завидев Акэми у камня со стихами, он подбежал, торопливо говоря:
— Барышня, куда же вы запропастились? Вас ищет молодой учитель, он очень волнуется.
Сэйдзюро был один. Он грел руки под красным стеганым одеялом, покрывавшим жаровню. В комнате было тихо. Сосны в саду шелестели на зимнем ветру.
— Неужели выходила в такой холод? — спросил Сэйдзюро.
— Холод? Ничуть. На берегу даже припекает.
— Что делала там?
— Искала раковину.
— Как дитя малое!
— А я еще не взрослая.
— Сколько, по-твоему, тебе исполнится в следующий день рождения?
— Не имеет значения. Я все еще ребенок. Разве это плохо?
— Вот именно, очень плохо. Ты должна обдумать планы матери о твоем будущем.
— Матери? Ей нет до меня дела. Она считает, что сама еще молодая.
— Сядь!
— Не хочу. Здесь слишком жарко. Не забывай, я еще маленькая.
— Акэми! — Сэйдзюро, сжав ее запястье, притянул к себе. — Никого нет. Твоя мать предусмотрительно вернулась в Киото.
Акэми, застыв от неожиданности, взглянула на горящие глаза Сэйдзюро. Она хотела вырваться, но самурай держал ее за руку.
— Почему ты убегаешь? — укоризненно промолвил Сэйдзюро.
— Я не убегаю.
— Здесь ни души. Прекрасный случай, Акэми.
— Для чего?
— Не упрямься! Мы знаем друг друга почти год. Тебе известно о моих чувствах. Око давно дала мне разрешение. Она говорит, что ты избегаешь близости со мной, потому что я не нашел правильного подхода к тебе. Так давай же сегодня…
— Замолчи! Отпусти руку! Сейчас же!
Акэми, неожиданно замолчав, стыдливо опустила голову.
— Я тебе совсем не нравлюсь?
— Замолчи! Пусти!
Рука Акэми онемела в тисках Сэйдзюро, но он не выпускал ее. Девушка не могла сопротивляться боевому приему в стиле Кёхати.
Сэйдзюро сегодня не походил на себя. Он часто обретал радость и утешение в сакэ, но в это утро не выпил ни капли.
— Акэми, почему ты так ко мне относишься? Хочешь унизить?
— Не хочу говорить с тобой. Отпусти, или я закричу.
— Кричи! Никто не услышит. Главный дом далеко, да я предупредил, чтобы меня не беспокоили.
— Я хочу уйти.
— Не пущу.
— Мое тело тебе не принадлежит.
— Думаешь? Спроси-ка лучше у матери! Я, разумеется, заплатил вперед.
— Пусть мать продала меня, но я не продаюсь! Тем более человеку, которого ненавижу больше смерти.
— Ах, так! — взревел Сэйдзюро, набрасывая на голову Акэми красное одеяло.
Девушка пронзительно закричала.
— Кричи, мерзавка! Кричи сколько хочешь. Никто не придет.
На сёдзи, освещенных бледным солнцем, двигались тени сосен, словно ничего не произошло. На дворе стояла тишина, нарушаемая отдаленным шумом моря и голосами птиц.
Глухие рыдания Акэми смолкли. Вскоре в коридор вышел смертельно бледный Сэйдзюро, прикрывая правой рукой окровавленную и исцарапанную левую.
