— Ну, по… жалуйста! — дергаясь от рыданий, кричал Севка. — Ну, пожалуйста! От… дай… те!..
— Да вот, вот твое письмо…
И конверт оказался у него в руках. Севка прижал его к промокшей от слез рубашке.
— Успокойся, Глущенко… Ну тише, тише…
Однако Севка не мог успокоиться. Рыдания встряхивали его, как взрывы. Ему дали воды в стакане, но вода выплеснулась на колени и на диван.
И только через много-много минут слезы стали отступать. Но еще долго Севка вздрагивал от всхлипов. Из учительской ушли все, кроме Нины Васильевны. Та опять дала Севке воды, и он сделал два глотка.
— Вот видишь, до чего ты себя довел, — сказала Нина Васильевна.
Он довел? Это его довели! Севка всхлипнул сильнее прежнего.
— Ну ладно, ладно, перестань, — торопливо заговорила Нина Васильевна. — Посиди вон там и успокойся.
Она взяла его за плечи, увела в угол, к вешалке, усадила там на стул. А сама вышла. И кажется, заперла дверь.
Севка повсхлипывал еще минут десять, потом совсем затих. И в школе было тихо. Уже отшумела перемена и шел второй урок. А может быть, и третий.
Севка не понимал, зачем его сюда посадили. В наказание или просто так? И что будет дальше? Но эти мысли проскакивали, не оставляя никакой тревоги. Севка ничего не боялся и никуда не спешил. Главное было у него в руках — его сокровище, письмо Юрика. Севка сначала прижимал конверт к животу, а потом затолкал под рубашку. Распечатывать и читать сейчас он не хотел. Вернее, просто об этом не думал. Самое важное, что Юрик нашелся…
А она хотела порвать письмо!
Севка опять шумно всхлипнул. Погладил письмо под рубашкой. Сел на стуле боком и привалился щекой к спинке.
Забрякал звонок, зашумела еще одна перемена. Севка напружинился. Сейчас придут сюда учительницы, будут разглядывать его и, может быть, ругать. Гета уж точно будет. А что, если спрятаться за пальто на вешалке?
Открылась дверь, и вместе с Ниной Васильевной вошла… мама.
Мама несла Севкин ватник, шапку и сумку.
— Одевайся, — сухо сказала она.
Севка, глядя в пол, засуетился, запутался в рукавах. Мама, не говоря ни слова, помогла ему. Потом подтолкнула к двери. У порога напомнила:
— Что надо сказать, когда уходишь?
— До свидания, — пробормотал Севка.
На улице и следа не осталось от утренней пасмурности. Ни одного облачка. День сиял, было тепло, как летом, и улица была разноцветная. Севка глубоко и прерывисто вздохнул, будто вырвался из жуткого плена.
Однако мама тут же поубавила его радость. Она проговорила ледяным голосом:
— Видимо, ты просто сошел с ума.
— Не сошел… — слабо огрызнулся Севка.
— Нет, сошел. Только сумасшедший может сказать учительнице такие слова.
— Какие?
— Ты что, не помнишь?
— Не помню, — искренне сказал Севка.
— По-твоему, можно говорить учительнице, что она дура?
Севка знал, что нельзя. Но злые слезы опять подкатили к горлу.
— А тетрадку рвать можно?! А письмо…
— Ну тише, тише, тише… Кстати, что за письмо? Раньше ты на эти письма внимания не обращал, а тут устроил такой бой…
— Ну от Юрика же!
Неужели и мама ничего не понимает?
— От какого Юрика?.. Постой, это от мальчика, который тебе книжку оставил? Наконец-то!
— Вот именно… — всхлипнул Севка.
— Но почему же ты ничего никому не объяснил?
Севка даже остановился.
— Я?! Не объяснил?! Да я только про это и твердил изо всех сил! А они… А она… порвать…
— Хватит, успокойся… Перестань. Ведь письмо-то теперь у тебя.
Да, это верно, письмо у него. И, оттеснив едкую обиду, к Севке вернулась радость…
Когда пришли домой, мама умыла Севку, велела зачем-то выпить крепкого и очень сладкого чая. И спросила:
— Ну а что он пишет, Юрик твой?
И Севка наконец распечатал письмо.
В последний момент он испугался: а вдруг это всё же не тот Юрик? Или вдруг письмо не такое, какое ждет Севка. Может, Юрик просто пишет: ты, мол, книжку не принес тогда, поэтому вышли теперь по почте…
Нет, письмо было самое такое, о каком Севка мечтал!
Крупными твердыми буквами далекий друг Юрик писал ему:
