Симку съежило от такого нахальства Мика, но Станислав Львович, кажется, не удивился. Хмыкнул, оглядел каждого из приятелей, пригладил седую прическу. Сел на кровать, сделал двумя ладонями жест, словно подгребая к себе мальчишек. И те сели с двух боков — на колючем одеяле, у пропахшего «Беломором» и медицинскими каплями пиджака.
Станислав Львович обнял их за плечи.
— Я Серафиму хочу сказать… Мику-то я уже объяснял. В стихах есть непонятные слова, например «хартии». Это значит «указы», «законы»… Я потом подробно объясню, вы пока не перебивайте…
Он помолчал секунды три и начал глуховато говорить, глядя перед собой:
Он говорил ровно, ритмично и при этом покачивал Симку и Мика за плечи. И каждое слово отдавалось в Симке, словно звучало в глубине пустого гулкого корабля, за тонкой обшивкой которого шевелится похожая на жидкое зеленое стекло вода…
Наверно, потому, что Симка заранее готовил себя к сказке, стихи и окружали его морской звенящей сказкой.
Долго ли Станислав Львович говорил эти стихи, Симка не понял. Время шумело, как ветер в натянутых тросах. Наконец прозвучали заключительные слова — про «охранительный свет маяков», — и Станислав Львович замолчал, последний раз качнув Симку и Мика.
Симка пошевелил плечами, потер щеки, словно убирая с них соленые брызги. Сказал тихо и решительно:
— Я не верю, что он был заговорщиком против красных…
— Вот как? Почему? — Станислав Львович сбоку глянул Симке в лицо. Тот, разглядывая колени с неотскобленными до конца пятнышками печного лака, насупленно объяснил:
— Плохой человек не мог написать такие стихи…
— Логично… А ты считаешь, что все, кто не соглашались с красными, были плохие? А кто с белыми — хорошие?
Симка опять шевельнул плечом. Он понимал, что все не так просто. Пример тому — судьба первого маминого мужа, который был отцом Игоря. И многих-многих тысяч невиноватых, которых сажали и расстреливали. Про такие дела говорил Хрущев на знаменитом партийном съезде. Это ведь творили те, кто себя тоже называл красными. Но они были не настоящие революционеры, а пробравшиеся к власти после Гражданской войны преступники. А настоящих пересажали или перестреляли… Такая, по крайней мере, была в ту пору в голове у Симки «историческая схема».
Станислав Львович мимо Мика дотянулся до подушки, под которой лежала пачка «Беломора». Сказал внуку:
— Я только две затяжки, не скрипи…
Чиркнул спичкой, затянулся, пустив к окну дымную струю.
— На свете многое перепутано, братцы вы мои. В том числе и размалевка эта: белые, красные… Колчак был знаменитым полярным исследователем и талантливым минным специалистом, который ох как насолил в Первую мировую немцам. А теперь он злодей, зверь, враг трудового народа…
Симкины плечи затвердели.
— Моего дедушку колчаковцы чуть не замучили. Они его пытали за то, что помогал красным. Он был начальник станции…
Станислав Львович качнулся (Симка понял — он кивнул).
— Бывало такое… Но не исключено, что в ту же пору на соседней станции красные расправлялись с другим начальником. За то, что помогал белым. Я знаю, сам был в красной разведке… Причем оба начальника выполняли свой долг, не давали разрушить пути и пропускали по ним эшелоны… А те, кто с них сдирал шкуры, считали, что воюют за народное счастье. С двух сторон… Ты, Серафим, слышал про лейтенанта Шмидта? Мик-то слышал, я знаю…
— Конечно! Я читал… А в Ленинграде набережная Лейтенанта Шмидта есть, у нее стоят баркентины. Парусники…
— Ну вот… А у Шмидта был сын, Женя. В девятьсот пятом году ему исполнилось чуть больше, чем сейчас вам. Женя и отец вместе были на восставшем крейсере «Очакове», оба бросились в ледяную воду, когда крейсер раскалился от огня, обоих их тогда арестовали. Но Шмидта расстреляли, а сына отпустили. В то время еще не принято было расстреливать малолеток. Если в толпе, на площади, как девятого января, это другое дело. Но осудить на смерть мальчишку за то, что был рядом с отцом, никто бы в ту пору не решился. Это уж потом рука не дрогнула расстрелять мальчугана-царевича со всей семьей… Ну, вот… Казалось бы, Жене Шмидту в семнадцатом году, когда случилась революция, самая дорога была в красные ряды. А он ушел к Врангелю. Был у него офицером, сапером…
— Почему?! — вскинул лицо Симка.
