Шум поулегся, самолетики сели на парты. Все встали. Это вошла Елена Дмитриевна. Потом стало еще спокойнее. Это Елена Дмитриевна сказала:
— Тихо, тихо, ребятки. Садитесь.
И начался урок чтения.
Чтение — это в общем-то и не урок. По крайней мере, для Севки. Не надо ни писать, ни решать примеры, а читает Севка так, что его почти никогда и не вызывают: ставят пятерку за четверть, вот и всё.
Короче говоря, пришло самое время, чтобы испытать трубчатое оружие. Севка выкатил из сумки на скамью мелкую картофелину. Алька скосила на нее глаза, но спросила про другое:
— Чулок-то где порвал?
— Запнулся, — недовольным шепотом отозвался Севка.
— Болит, наверно… — посочувствовала она.
— Пфы… — пренебрежительно сказал Севка. И незаметно поморщился: колено всё еще болело.
— И дыра такая… Попадет дома?
— Пфы, — опять сказал Севка сердито. И вздохнул.
Он знал, что не попадет. Но мама расстроится: вчера свитер порвал у ворота, сегодня опять «подарочек». Она сделается молчаливой, а на Севкины вопросы станет отвечать коротко и односложно. А наказания никакого не будет.
Мама только один раз в жизни отлупила Севку, да и то всё кончилось смехом. Это было в первом классе, тоже осенью. Мама побывала в школе и узнала от Елены Дмитриевны про Севкину двойку по письму, про драку с тогдашней соседкой по парте и про «слишком самостоятельные разговоры с учительницей». Вернулась мама сердитая и решительная. Спросила Севку, почему он заставляет ее краснеть.
Севка сказал, что ничуть не заставлял.
Мама сказала, что до сих пор неправильно его воспитывала. А теперь будет правильно.
Севка сказал, что пожалуйста.
— Ах, пожалуйста? — сказала мама. И достала из сундука старый брючный ремешок (он там валялся с давних времен, неизвестно откуда взявшийся). — Иди-ка сюда, — сказала мама.
Севка, разумеется, не пошел.
Мама потянула его за руку, села на стул, положила строптивого сына на колени и принялась деловито хлопать ремешком.
Ремешок был плоский и легкий. Сложенный вдвое, он громко щелкал, но плотные штаны из плащ-палатки не прошибал. Севка слушал эти щелчки и удивленно молчал. В такую передрягу он попал впервые и не знал, как себя вести.
Потом вдруг Севка сообразил, как это обидно и унизительно. Что он, крепостной крестьянин, что ли?
— Ты чё? — заорал он. — Чего дерешься! На маленького, да? Если сильнее, значит, можно, да?!
Раньше он так грубо никогда с мамой не разговаривал. Но ведь и она раньше так никогда…
Севка так возмущенно задрыгал ногами, что просторные валенки сорвались и улетели в разные углы. Один попал в кадку с фикусом, который им подарила соседка, глухая Елена Сидоровна.
Мама отпустила Севку и уронила ремень:
— Тьфу на тебя, ненормальный какой-то…
Севка отскочил за фикус и оттуда оскорбленно сверкал очами. Потом сердито спросил:
— Почему ненормальный?
— Конечно, — сказала мама. — Нормальные дети, когда их лупят, что вопят? «Ой, больше не буду!» А ты и тут про свои права…
Она махнула рукой и вдруг засмеялась. Сперва понемножку, а потом как следует. Севка подобрал из кадки с фикусом валенок, и ему тоже стало смешно. Они целую минуту смеялись вдвоем. Наконец мама сказала:
— Ну что с тобой делать? Даже драть бесполезно…
Севке показалось, что мама чувствует себя виноватой. Чтобы утешить ее, он сказал:
— Ты не расстраивайся, мне не больно… Вот когда тетя Даша летом Гарьку драла, он всё в точности орал, как ты говорила. Потому что крапивой…
— Хорошо, что надоумил, — усмехнулась мама. — В следующий раз я сделаю так же.
— Где же ты сейчас возьмешь крапиву? — снисходительно сказал Севка.
И они опять засмеялись.
Другое наказание было в тысячу раз страшнее.
Севка лежал на кровати и с холодной безнадеж-ностью смотрел, как мама укладывает его вещи. Он уже выревел все слезы и растратил все обещания, что «больше не будет». Ничто не помогло. Мама спокойно и деловито перебирала и прятала в чемодан его рубашки, майки, свитер, штопаный матросский костюм и стоптанные за лето сандалии.
— Игрушки возьмешь? — спросила мама. — Говори, какие, думай скорее. Много не надо, в детском доме игрушек достаточно…
Севка не ответил, потому что было всё равно. Он ощущал черное спокойствие человека, который приговорен к смерти и оставил надежду. Мама собирала его так тщательно, что было ясно: она и в самом деле твердо решила отправить сына в детский дом.
Какие игрушки, зачем они? Он всё равно умрет раньше, чем его туда отдадут. Разве сможет он без мамы и своего дома?
И хорошо, что умрет. Это теперь не страшно. По крайней мере, мама до конца будет рядом. Севка внимательно посмотрел на маму: на ее спину в пестрой кофточке, на острые локти, на темный узел волос, под которым дрожали на тонкой шее мелкие, не попавшие в прическу завитки. Глотнул и закрыл глаза. Сердце, кажется, уже не стучало, сильно за-кружилась голова, и свет, который пробивался даже сквозь закрытые веки, исчез. Всё сделалось тихое и черное…
