Тюрин говорил о маме. О том, как она прожила всю жизнь с пьющим отцом, как была с ним несчастна и всегда жаловалась на него, но притом смеялась его шуткам и была невероятно весела в те дни, когда тот оставался трезвым. Как она радовалась, если он болтал с ней, спокойно и буднично, твёрдым голосом. Как ей нравилось притворяться, будто отец очень интересуется делами своих детей. И как она никогда бы не поняла, что портила жизнь им с братом, продолжая жить с таким человеком рядом, уверенная, что сохраняет семью ради них. Получается, вся её судьба была забита ложью, которую она сама же с удовольствием плодила, от чего и старела, толстела, становилась всё несчастнее и больнее. Рассказывал, как ему стыдно, что он не приезжает, но не может оставаться здесь дольше нескольких дней – чувствует, что все они смотрят на него, как на чужого, он не понимает их и стыдиться всего, что они говорят, а они замечают это и пытаются выдавить его вон, хотя после мама звонит ему и плачет, как сильно скучает. И как, чёрт возьми, бесит её манера обижаться неделями на надуманную ерунду!
Юрец уже дремал, прислонившись к чугунному столбу зонтика. Саша сидел, продолжая курить, думая о Жене, о том, как она защищала жителей этого города и, может быть, была права. Но он никак не мог увидеть в них светлое, сколько ни старался: сирень возле этих мёртвых зданий больше не цвела. «Всё-таки отличная метафора – заброшенный дом, окружённый цветами. Почему так и не описал? Ты ведь так давно собираешься, но никак не можешь найти тему!». Многие люди говорили Тюрину, что ему пора начинать книгу, а он про себя чертыхался, понимая, как это непросто сделать. «Вот и тема. Кто станет это читать? Как Набоков описал в «Даре» всю русскую эмиграцию, я мог бы описать всю русскую провинцию. Только вот я её совсем не чувствую, да и она меня отвергает. И кто всё-таки будет это читать? Никому не нужно!».
Он резко встал и хлопнул по плечу Юрца. Тот дёрнулся, подался вперёд и чуть не упал с лавки. Испуганно таращил свои глаза на песок и ветви, тянущиеся, как скорченные руки, к серому небу, не узнавая места и не понимая, как он здесь оказался. Беспомощно моргая, он уставился на Тюрина, и понадобилось некоторое время, чтобы узнать его.
– А-а, – понимающе произнёс он, наконец, и с удивлением открыл пачку, где осталась всего одна сигарета.
Саша чувствовал, как подошвы его погрузились в сырой вязкий песок. Он тоже сильно захмелел и покачивался на несильном сегодня ветру против своей воли.
– Я пачку тебе новую куплю. А сейчас мне домой пора.
«Иди», – как бы равнодушно отпустил его Юрец, махнув ладонью, а сам продолжил сидеть, перекрестив ноги, чтобы сохранить равновесие, и курил, вглядываясь в подвижную речку.
Саша уже почти ушёл с пляжа, когда оклик друга заставил его обернуться. Зажав сигарету в зубах, плохо стоя на ногах, тот писал прямо на песок, рядом со скамейкой, и Саша отчётливо видел в его руках пенис даже издали.
– Мы же были панками, помнишь? Панками и остались! Нам для счастья мало надо! – еле разобрал он то, что кричал ему вслед Юрец, не замечая, что сигарета изо рта его выпала.
В лёгком просвете туч явилось солнце: их берег оставался затянут пасмурной мглой, но пейзажи за рекой посветлели. Ослепительно вспыхнула золотая маковка маленькой церкви. «Панки? Какие ж это панки! Панки – против системы, а мы удачно встроились в неё, просто попали в самые низы», – думал он, идя домой.
Окна, выходящие на запад, сегодня белели, словно незрячие глаза. Неясный день угасал, и внутри было уже совсем темно, но свет ещё нигде не зажгли, хотя с кухни слышался громкий, надтреснутый немолодой голос. «Кума Любаха», – сразу догадался Саша о соседке. Она жила через два дома и близко дружила ещё с покойной его бабушкой, так что та даже стала крёстной её дочери, а потом перешла к маме и Клаве по наследству, почти каждый день навещая их. Высокая, с покрашенными в ярко-рыжий кудрями, она всегда была заразительно бодрой и очень громкой, привнося в почти спящий всегда дом оживлённую суету, так что даже часы как будто начинали тикать быстрее, а после её ухода все некоторое время были под гипнозом её решимости и энергии.
Мама, не желая, чтобы посторонние догадались об их ссоре, довольно мило сказала вошедшему Саше, что ужин готов – правда, при этом даже не взглянула на него. Тётя Люба сразу встала и начала собираться, несмотря на отговоры хозяйки: «Нет, пойду, пойду. Семья должна побыть наедине».
– Так батюшка-то что тебе сказал, Люб? – окликнула её мама.
Соседка остановилась и счастливо прокричала:
– Благословил, благословил, родной. Говорит, если уж и правда мёрзнешь, вставляй пластиковые, благославляю. Так что сейчас пойду мастерам звонить.
И она замерла на пороге, любуясь садящимся на её место Сашей.
– Ох, Сашка, я бы и не признала тебя, – в умилении вздохнула старушка. – Какой красавец! Был ведь мальчишечкой, бегал тут по улице в одних трусиках, а теперь… Борода!
Мама, отошедшая к плите, чтобы включить конфорку, обернулась.
