– Ты что здесь делаешь? – удивлённо и обрадованно спросил он, вовремя остановив лишний вопрос, почему она не в школе.
– Я хотела тебя проводить, – ответила она с мягкой улыбкой. – Только давай отойдём куда-то.
Они вернулись за ларёк. Между ним и забором располагавшегося по соседству жилого дома было расстояние метра в два; от дороги закуток удобно отделял куст, чьи стволы переплелись так тесно, что даже сейчас, без зелени, образовывали непроницаемую изгородь. Утоптанная земля была вся густо усеяна такими же тёмными флакончиками: они лежали один на другом каким-то зловещим ковром. Сестра достала пачку тонких сигарет, видимо, купленных только что, и закурила. Предложила и ему, но Саша отказался, опять чувствуя эту невыносимую вонь искусственного яблока, смешанного с табаком.
– Помог тебе адвокат?
– Нет, у него ничего нету, – сказал Саша и понял, что её это может расстроить. – Но спасибо тебе. Возможно, что-то из его сведений я использую.
– Хорошо. Он только очень просил…
– Да-да, не упоминать его. Конечно, – он снова вспомнил это пустое, фальшивое лицо и поразился, какие дела их могли свести с сестрой.
Тюрин вдруг устыдился, что стоял здесь, мысленно почти покинувший город, прикидывая, какой сериал посмотрит вечером, в какой бар и с кем из приятелей сможет сходить завтра, и даже не вспоминал о ней, которая останется здесь, в затяжном, усложнённом осенней тоской, сне, переходя из одной комнаты в другую и не понимая, где выход, обречённая на одиночество и бессмысленность.
– Ты это… Держись, – вяло попытался он поддержать сестру. – Стол выветрится. Я попозже позвоню мастеру, кто его делал, чтоб он приехал и собрал.
Он говорил это, в тот миг почти веря, что так и будет, но полностью ощущая глупость сказанного. Как будто бы дело было в этом чёртовом столе!
– А ты учись, пожалуйста. Я не прошу бросать курить, пить, гулять! Просто не пропускай при этом школу. Надо немного постараться, чтобы выехать отсюда – и тогда всё получится.
Она улыбнулась со зловещим торжеством.
– Не волнуйся, я тут долго не задержусь. Тоже уеду.
– Куда? – спросил он, полагая, что они сейчас обсуждают какие-то её мечты, и готовясь снова повторить, что необходимо приложить хоть какие-то усилия.
– Не знаю. Наверное, в Тулу. Но может, и в другой какой город, – она ехидно посмотрела на брата. – Может, и в Москву!
Он не имел смелости, чтобы разбивать её счастливые домыслы своим угрюмым занудством, просто ответил: «Хорошо», – искренне полагая, что это было бы очень приятно. Может быть, выйдет неплохо. Сколько приезжих девочек работает официантками, администраторами, снимая комнаты на несколько проживающих, ещё успевают учиться заочно, и все неплохо себя чувствуют? И она сможет. Конечно, сможет!
– Я беременна, – вдруг сказала она, кидая на землю окурок и слишком долго топча его подошвой, лишь бы не смотреть на брата.
Всё как будто подёрнулось лёгкой пеленой на мгновение, но быстро вернулось в привычный фокус. Он не думал, что здесь столько звуков: на задворках женский голос что-то командирски кричал, на светофоре сигналили, вдали снова лаяли вразнобой собаки.
– Ты… что?! Извини… Давно знаешь?
– Вчера узнала.
Она всё ещё улыбалась, но не так, как обычно делают женщины, сообщая эту завораживающую новость: мягко и таинственно, привлекая посторонних в только им знакомый и понятный мир того, что скрыто от чужих глаз, но несомненно прочувствовано ей одной. Ангелинина улыбка была вызывающей, заранее подготовленной к тяжёлой обороне.
– Ты знаешь, от кого? – спросил Саша, уже не пытаясь ничего смягчать.
«Это же не твоя ответственность. Она вообще никогда не была твоей ответственностью! Чёрт, но почему так жутко?».
– Да, конечно, – ответила она удивлённо, очевидно, предполагав услышать от него любой вопрос, но не этот.
– И ему ты сообщила?
– Да, – сестра поняла всё, к чему он клонит. – Он мне дал денег на аборт.
Это ободрило Сашу.
– Хорошо. Знаешь, что бы там ни говорили о вреде, грехе – я думаю, в твоей ситуации это самое разумное решение.
– Я его делать не буду, – словно не слушая его, чётко проговорила Ангелина.
Внутри Тюрина всё заклокотало в той же бессильной злобе, которую он ощущал в последние дни, разговаривая со всеми, кто словно бредил, но не было никаких сил их убедить в этом.
– Да что ты..? Ты же понимаешь, что это конец всему?! Всем надеждам? Это же ребёнок! Живой ребёнок! Ты уже не сможешь гулять и выпивать, ты не сможешь учиться, не сможешь ничего!
– Для меня это выход, – упрямо проговорила она, тоже злясь, что он не разделяет её радости, а вынуждает пояснять очевидные, с её точки зрения, вещи. – Ты же видел вчера, как я живу? Как ты думаешь, сколько ещё это можно выносить? Тебя отпустили чудом, но больше она ни для кого такого не допустит!
Ангелина говорила о матери безлично, объёмно выделяя местоимение повышенным и замедленным тоном, как говорят в фильмах ужасов о монстрах, живущих под кроватями, которых никто не видел, но все прекрасно знакомы с их жуткими деяниями.
