Когда все собрались у Даргомыжского, хозяин принял их лежа в постели. Несколько дней он уже не вставал. Болезнь не сделала его более раздражительным — наоборот, он был оживлен и захвачен работой.
— Я такого за эти дни насочинял, что сам на себя дивлюсь, — сказал он. — Теперь я вам, Модест, сильнейший соперник.
Мусоргский с мороза был красен; особенно раскраснелся нос. Он растирал озябшие руки.
— Нет, вам, Александр Сергеевич, никак не угнаться за нами, — ответил он с задором. — Мы такое безобразие учинили, что даже боязно музыкальному начальству на глаза попасться. Господин Фаминцын — тот за трактирные наши мелодии не иначе как предал бы нас анафеме и во всех органах печати отлучал бы от церкви.
Пришли Балакирев, Кюи, Стасов, Римский-Корсаков, Бородин, сестры Пургольд. Точно чувствуя, что недолго им бывать в этом доме, они дорожили каждой встречей с хозяином. И тесно было в этой квартире, и уютно, и весело, и дышалось легко.
Балакирев, отведя в угол Бородина, стал строго допрашивать, как идет у него инструментовка.
— Смотрите, в программу включаю. Не подведите!
— Да что вы, Милий Алексеевич! Мне еще обо многом думать надо.
— Вам позволь — вы всю жизнь продумаете. Нет, — твердо сказал он, — доинструментуете всё за неделю.
— Никак не могу: у меня занятия.
— Бросьте занятия, пускай другой кто-нибудь ведет. Есть же у вас там помощники!
— Я же не могу, Милий Алексеевич, поручить инструментовку им.
— Да ну вас совсем! — сердито сказал Балакирев и отошел от него.
Как его ни преследовали противники, сколько дурного про него ни писали, он вел свою линию, стараясь не показывать, как ему тяжело сносить поношения и критику хулителей.
Сестры Пургольд рассматривали новые страницы «Каменного гостя» и изумлялись.
— Это же невозможно исполнить, Александр Сергеевич!
— Полно, — разглаживая усы, спокойно отвечал Даргомыжский. — Вы да не исполните!
— Наш дорогой оркестр — Наденька ночь не спала, наверно, — заметил шутливо Мусоргский. — А Александра Николаевна назло мне говорит, потому что у меня в сцене найдутся места позаковыристее.
Всей толпой пошли к роялю, оставив хозяина на диване. Стали так, чтобы ему было все видно.
Вечер начали с «Каменного гостя». Уже после первых строк посыпались восклицания. Особенно шумел Стасов:
— Да это прямо чудо! Музыкальная ваша речь льется так же естественно, как живая людская речь! Такого еще не было!
Хвалили и Мусоргский и Кюи.
— Подождите-ка, — протестовал Балакирев, — так же нельзя, дайте сначала дослушать!
Он был желчен и раздражен и все старался забыть про нависшие над ним беды. Впрочем, под конец музыка Даргомыжского захватила и его.
— Это, Александр Сергеевич, и смело и замечательно, — сказал он, — но такого на сцену не примут. Уж если меня все вокруг за работу поносят, что же скажут про это?
Предсказание его не огорчило автора: иными мерками мерил теперь Даргомыжский удачу и неудачу. Тут удача, он знал. Да и не только он — все были единодушны в оценке. Чтобы наложить последнюю черточку, он обратился к Надежде Пургольд:
— А вы что, Наденька, скажете? Ведь руки себе выламывать приходилось вам.
— Я думала, будет страшнее, — созналась она, — а тут под пальцы ложится удобно.
— Так, может, в архаисты меня записали?
Она стала уверять Александра Сергеевича, что ей все кажется новым и нравится. Но и без ее объяснений автор знал, что опера удалась. Лучше, умнее написать он не смог бы, а стало быть, раз написал в полную силу возможностей, имел право быть собою довольным.
В присутствии близких друзей Даргомыжский забывал о своей болезни. В иные минуты ему даже удивительно становилось, чего это он лежит.
Когда дело дошло до исполнения «Бориса», он сказал:
— Дайте-ка встану — хочется и мне быть поближе.
Встать ему не дали, а сделали вот что: общими усилиями подкатили к дивану рояль. Сначала перенесли ореховый столик и кресла в сторону, сняли с пола ковер, затем стали передвигать инструмент. Софья Сергеевна с беспокойством смотрела, как бы не повредили пол. Но все обошлось.
— Ладно, ладно, бросьте, — взмолился Даргомыжский, видя общее усердие, — а то вы меня совсем загородите роялем.
— Чем не перевозчики? — сказал Стасов, расправляя плечи.
Заметив на полу царапину, сестра пошла за тряпкой.
— Да брось, Софья! — сказал Даргомыжский. — Лучше бутерброды сюда дай, а то никто к столу не подходит.
Впрочем, было не до чая и бутербродов. Кроме «Бориса», Балакирев хотел еще прослушать симфонию Бородина и потолковать об инструментовке. Но Даргомыжский настаивал, чтобы «Бориса» показали сначала:
— Такая охота слушать, что сказать не могу! Уж вы с Александром Порфирьевичем потом, отдельно. Мне этот «Борис» до смерти интересен. Хочется знать оттуда побольше.
— С вашим «Каменным» все равно не сравнится. Ваш, Александр Сергеевич, гениален, — сказал Мусоргский.
— К чему такими словами кидаться? — возразил Даргомыжский. — Гениальный у нас был один: Глинка. Мы с вами подмастерьями так и умрем… — Он остановился и подумал. — Про вас, впрочем, не скажу: вы человек с секретом. Но при жизни таких слов следует опасаться.
Мусоргский повторил упрямо:
