Отрывки, которые приносил Мусоргский, вызывали толки, споры, а чаще всего восторг. Но по мере того как целое обрисовывалось все яснее, росли и опасения.
— Знаете, Модя, — сказал как-то Стасов, бегая по комнате, — то, что вы пишете, беспримерно. Но я бы и поляков все-таки показал. Без них нет контраста, фона настоящего мало. Без польских сцен ваш Самозванец неясен, и борьба того времени будет дана неполно. Надо раздвинуть рамки «Бориса».
Автор сидел за роялем и упорно молчал.
— Ну-с, что скажете, Мусорянин?
— Как же я стану творить над собой насилие? С замыслом, какой он ни на есть, я сжился. Менять его — выше моего умения.
— Да нет, пустое, не то! — твердил Стасов. — А вы, Цезарь Антонович, что скажете?
Тот пожал плечами: дело, мол, автора — как хочет, так пусть и поступает.
— А вы, адмирал, какого на сей предмет мнения держитесь? — обратился Стасов к Римскому-Корсакову.
— Боюсь, Владимир Васильевич, судить опрометчиво. Допишу «Псковитянку» — тогда многое самому станет виднее.
— Ишь какой осторожный! Прикидывается малоопытным, а инструментовку постиг так, что любой позавидует! Ну, дело ваше, молчите.
Бородин — тот искренне признался, что ему в «Борисе» по сердцу решительно все. Он со Стасовым кое в чем мог бы согласиться, но навязывать свое мнение автору не считал себя вправе.
Мусоргский сидел скрестив руки и наблюдал за каждым, кто говорил.
Бывает такая форма упрямства, когда правоту второй стороны признаешь, но вместе с тем видишь в себе и такое, чего собеседник не может знать. Припоминая, как складывались картины оперы, сколько вариантов он перебрал, прежде чем они улеглись в твердую форму, он чувствовал, что от сделанного отойти почти невозможно.
— Не надо, Мусорянин, упорствовать, — продолжал Стасов. — Создается произведение на века, не боюсь это заявить, а в вас бес какой-то вселился. Никогда еще с вами не было, чтобы вы писали как шалый. «Саламбо» обдумывали столько времени, да так и не додумали, а тут куски готового один за другим рождаются. Чего же вы чинитесь?
— Не требуйте, Бахинька: дописывать я не могу. Может, от глупости это: вы же всегда говорили, что у меня царя в голове нет.
— Нет-нет, от этого отступаюсь! Теперь я вас за умницу превеликого почитаю и могу, если угодно, кадить вам без конца. Но вот что поймите: такое огромное целое, как «Борис», требует не только воодушевления, но и холодного расчета. Расчет может быть смелый, но трезвый. Надо тут еще многое дотесать, Мусорянин.
Мусоргский ушел огорченный. Так жаждал он понимания, а понимания полного не встретил, казалось.
Был, впрочем, дом, где его приютили, пригрели и где он пользовался теплом безотказной дружбы.
В Инженерном замке, где жили Опочинины, брат и сестра, Мусоргский поселился как свой человек. Надежда Петровна, что бы он ни играл, горячо одобряла всё. Тут он был не ученик, как при Балакиреве, не молодой автор, обязанный прислушиваться к мнению других, — тут он был для критики недосягаем.
Бывают такие периоды в жизни, когда всего важнее не критика, а поддержка. Создавая «Бориса», Мусоргский находился в таком состоянии. То, что Надежда Петровна понимала его, служило ему и отрадой и поддержкой в работе.
— Голубушка вы моя, — говорил он, целуя ей руки, — как это судьба послала мне вас! Приду откуда-нибудь в ужаснейшем состоянии, а вы подарите доброе слово — и опять начинаю верить в себя.
Надежда Петровна не совсем понимала, какую роль играет при нем. Одно только было у нее желание — чтобы он поскорее расправил крылья во весь их размах и поднялся до высоты, доступной его таланту.
«Борис Годунов» писался с быстротой исключительной. В октябре 1868 года он был начат, а уже весной следующего года закончен в клавире, и Мусоргский приступил к инструментовке. Она заняла несколько месяцев. И вот в следующем, 1870 году «Борис Годунов» был готов.
Куда нести? Одно только было место — Управление императорскими театрами. Существовал там репертуарный комитет, который выносил свое заключение об операх.
Кроме дирижера Направника, входили в него два капельмейстера — Монтан и Бец. Работали они в драме, а в оперной музыке смыслили мало. Туда же входил еще контрабасист Ферреро. Вот и вся комиссия; среди членов ее один лишь Направник отличался образованностью и вкусом. Это был человек с резко очерченным профилем, выдвинутым вперед подбородком и упрямым, высоким лбом, педантичный, требовательный и точный.
Когда опера, решительно непохожая на то, с чем комитет имел дело обычно, попала туда, Ферреро прежде всего обиделся на автора, не обозначившего раздельное исполнение контрабасовой партии в том месте, где поет Варлаам. Контрабасы спокон века играли в унисон, а Мусоргский поручил им два голоса. Монтан и Бец подошли строже: они нашли, что опера без центральной женской роли на сцене немыслима.
